Фреон
Шрифт:
— Ништяк, мужики. Армия по блиндажам попряталась, Выброс на носу.
Двигатель снова взревел, и через полминуты машина с лязгом и грохотом вынесла шлагбаум, похоже, армейского блокпоста — из маленьких окошек кунга ничего видно не было, тем более трясло так, что даже приподняться было почти невозможно.
— Ты смотри, без стрельбы обошлось… ну ты, шеф, голова, — перекричал шум мотора один из парней. — Сколько до погребов?
— Четыре километра ещё. Надеюсь, в темноте вешки видны,
Тяжёлый, зубодробительный гул накатил со всех сторон, от которого, казалось, начали мелко вибрировать внутренности, а к горлу подкатила сильная тошнота.
— Ништяк садануло… однако первый звоночек, — крикнул, по-моему, Кацо. — Знатный Выброс намечается, мужики!
И окошечки кунга вдруг высветило густым, насыщенным багрянцем, опять загудело вокруг, и я слегка приоткрыл рот, чтобы не так ощутимо била по зубам мелкая, но противная, болезненная вибрация. Багровый, неприятный свет погас, но зато в голове ровно, громко запело на одной ноте, словно я разом приложил к ушам две телефонные трубки. В нос ударил резкий запах рвоты — кто — то не выдержал накатывающей волнами дурноты.
— Долго ещё? — едва расслышал я голос.
— Уже ря… ом… — разобрал я ответ водителя, но тут в небе оглушительно, трескуче грохнуло. Окошки залило огненно-рыжим светом, постепенно тускнеющим до светло-вишнёвого, и двигатель машины вдруг заглох одновременно с новой волной тошнотворного гула, отдавшегося в голове острой болью.
— Бежим! Здесь меньше полукилометра! Успеем! — гаркнул Остряк.
То, что я увидел потом, до сих пор вспоминается так же чётко и детально, словно это случилось вчера.
Я раньше никогда не видел такого неба, подсвеченного больным розовым огнём, от чего низкие тучи выглядели громадными кусками окровавленного мяса, шевелящимися, какими-то удивительно объёмными, между которыми пробивалось рыжее, злое мерцание. Под этим кошмарным небом ночь превратилась в багровые сумерки, и под ежесекундными вспышками чудных оранжевых и ярко-зелёных молний засверкали крупные капли начинающегося ливня. Остряк бежал впереди меня, направляясь к хорошо видимым в красном зареве домам какой-то деревни, иногда оглядываясь, и я видел сильный, неподдельный страх на его лице.
— Бежим, мужики, БЕЖИМ! — едва услышал я сквозь давящий вой в ушах, затем у меня в носу что-то тихонько хрустнуло, и по губам к подбородку побежала тёплая, липкая струйка.
Небо на секунду полыхнуло тусклым серым светом, от чего тучи из красных стали вдруг чёрными, и сразу после этого мир словно резко оторвали от меня, бросив его куда-то вверх и в сторону, и по сухой траве бежало уже вовсе не моё, а чужое, непослушное тело. Когда в сознании совсем почернело, я до боли прикусил язык, и снова накатила невыносимая тошнота, взорвалась в голове вспышка боли. Зрение почти перестало работать, но мне было ещё видно, как споткнулся Камыш, как его повело в сторону, а затем он просто перестал бежать, упав на колени и задрав к небу лицо.
—
Когда и как свалился Кацо, никто не видел, но в глубокий погреб мы прибежали уже вшестером. Потерю заметили не сразу, так как все вповалку лежали на холодном земляном полу, хрипя и сморкаясь кровью, до белых кругов в глазах сжимая веки от невыносимой головной боли. Выброс кончился через двадцать минут… но я был уверен, что он длился несколько долгих, страшных часов, и когда последние раскаты грома утихли, когда прекратился назойливый «телефонный» вой в ушах, Рокер щёлкнул фонариком.
— Мужики… хана Кацо. Нет его с нами, — прохрипел он.
— И Камыша тоже Зона прибрала…
Остряк, скрючившись, сидел у картофельного ларя, набитого сгнившими до черноты овощами. Он молчал, обхватив голову руками, и Рокер тихонько ткнул его в плечо.
— Не зарубайся, мужик. Не ты виноват… кто ж знал, что машина накроется? Все под Зоной ходим. Сам знаешь, как оно тут бывает.
— Жалко ребят, — вздохнул ещё один, пока мне не знакомый парень в армейском камуфляже, который, кажется, и был водителем ЗиЛа. — Надо было по-моему. На лапу воякам дать, и все дела.
— Угу умный какой. Они тебя после за блокпост пропустят, а потом машину в клочья из пулемётов и посекут. Оно им выгодно… и бабки наши у них, и отпуска с поощрениями от начальства. Так что не трынди… всё правильно Остряк сделал.
И на этом все разговоры закончились. Никто не заснул до самого утра, сидя в углах воняющего гнилым картофелем подвала, слегка освещенного маломощным подвесным фонариком.
Утром мы увидели Камыша. Парень сидел, сгорбившись и низко опустив голову, на рассыпавшейся поленнице в нескольких шагах от погреба. На окрик он поднялся и неуверенной, шатающейся походкой двинулся к нам. Так я впервые понял, что у Зоны есть лицо… обвисшее, с полуоткрытым ртом, забитым хлопьями густой пены. У Зоны были глаза… бессмысленные, почерневшие, налитые кровью. Сама Зона в облике Камыша ковыляла к нам, бессвязно мыча и роняя слюну на грязную камуфляжную куртку.
— Камыш… братишка. Ты чего? — выдохнул Рокер, отступая назад, к погребу.
— Это уже не он, — глухо проговорил Остряк, доставая пистолет. — Зомби.
— Может… может, ещё нет, а? Антишоковое ввести, нейростимулятор…
— После Выброса? Нет, дружище, он мёртвый… как будто сам не знаешь.
Хлопнул выстрел, и во лбу бывшего Камыша появилось тёмное треугольное пятно. Он остановился, поднял руку и начал ощупывать бескровное отверстие. Остряк выстрелил ещё два раза, прежде чем зомби свалился на землю, и практически разбил ему голову, выпустив остаток магазина почти в упор.