Френки и Майкл
Шрифт:
Я прокашлялся. Он повернулся ко мне и увидел, что на него направлено дуло пистолета.
– Положите свою хлопушку, – негромко произнес я. – Ваша борьба за чистоту человечества закончена. Уверен, судья объяснит вам значения слов «расовая дискриминация» и «геноцид».
Человек посмотрел на меня с ненавистью.
– Вы и такие, как вы, хотите уничтожить порядок, – произнес он. – А наш долг – защищать людей.
– Скажете это на суде, – сказал я.
– Суда не будет.
Он поднес пистолет к виску и спустил
– Ты его почти убедил, – коротко усмехнулась она.
– Думаю, это здесь, – произнес я.
– Голова – не самый совершенный твой орган, – фыркнула Франсуаз, свесившись из машины и глядя вниз, где высокие колеса внедорожника почти на две трети погрузились в жидкую грязь.
– Черт, – процедила Франсуаз, осторожно выбираясь наружу. – Крокодил, которому я сделала вскрытие, тоже жил в болоте, но здесь бы и он захлебнулся.
Я посмотрел на стройные ноги девушки. Грязь поднималась почти до самых ее бедер, грозя перехлестнуть за край сапог.
– Пожалуй, я припаркуюсь в другом месте, – сказал я, подавая машину назад.
Франсуаз сложила руки на высокой груди, наблюдая за мной с нескрываемым осуждением.
Причина его состояла не в том, что я не захотел испортить дорогие, сделанные на заказ туфли и испачкать серые брюки своего костюма.
Франсуаз легко запрыгнула в джип, обдав меня мелкими брызгами грязи, и встала во весь рост на сиденье рядом со мной, уперев правую ногу в молнию моих брюк.
– Майкл, – строго сказала она. Я посмотрел на нее снизу вверх и стал открывать дверцу.
– Не имеет смысла отъезжать, – пробурчал я. – Костюм все равно испорчен.
– Майкл, – строго повторила девушка и нажала ногой чуть сильнее.
– Френки, – сказал я, – сейчас я тебя сброшу, и ты будешь вся в грязи. С головы до ног. Тогда уж тебе точно придется возвращаться пешком.
– Майкл.
Франсуаз наклонилась ко мне, сев мне на колени, нежно, но крепко обхватила мое лицо руками и повернула к себе.
– Не отворачивайся, – сказала она. Я дернул головой, высвобождаясь, и с досадой посмотрел на нее.
– Ты не поймешь, – сказал я.
– Я понимаю, – ответила она. Я покачал головой.
– Френки, я родился в богатой семье и имею все, что захочу. Ребенком мне достаточно было попросить того или другого – и я все получал. Я не понимал, как живут другие дети.
Франсуаз смотрела на меня, сузив серые глаза. Она не умеет выглядеть доброй и по-настоящему ласковой; она никогда не изображает чувства, вот почему я не сомневаюсь в них.
– Ты не должен чувствовать себя виноватым, – сказала она.
– Я не чувствую. Знаешь, одно время я был очень несчастен – я имел все и не знал, зачем мне жить дальше.
Деревня находилась в низине – не такой уж и глубокой,
Улицы были широкими; наверное, потому что улиц не было. Приземистые дома, казалось, уже наполовину погрузились в землю. Некоторые стояли на более высоком месте, и я мог представить, как во время дождя по улице с шумом прокатываются потоки мутной воды, а дети смотрят на них из окон.
– Майкл, ты делаешь все, чтобы помогать таким людям, – сказала Франсуаз. – И с каждым днем ты делаешь все больше.
Я выбрался из машины и зашагал к деревне, стараясь, чтобы мои ноги не очень глубоко проваливались в грязь.
– Только люди здесь об этом никогда не слышали, – произнес я.
– Они узнают сегодня, – сказала Франсуаз.
Человек стоял возле дома, прислонившись к стене, он никуда не шел и ничего не делал, просто смотрел на нас.
Франсуаз смерила его взглядом и вежливо спросила:
– Где мы здесь можем найти Марию Фернандо?
Человек ответил девушке тем же, причем рассматривал ее гораздо дольше, чем она его. Затем ткнул пальцем в конец улицы.
– Крайний дом, – сказал он. – А вы не похожи на полицейских.
– Пошли, Майкл, – бросила Франсуаз и зашагала вдоль по улице.
Человек крикнул нам вслед:
– Оставили бы вы ее в покое.
Я остановился.
– Кто-нибудь беспокоил ее? – спросил я.
– Не делайте вид, что не знаете, – ответил человек. – Беспокоил.
Последнее слово он произнес как будто уже только для себя, устремив взгляд в землю под своими ногами; и больше он не сказал ни слова.
– Похоже, Марии здесь сочувствуют, – заметил я, догоняя Франсуаз.
– Не будь кретином, – ответила она. – Ее сын попал в тюрьму Сокорро.
Старая женщина вышла из своего дома, не сводя с нас взгляда. Она вытирала руки о фартук, скорее машинально, и они так и остались мокрыми.
Подойдя ближе, я понял, что она вовсе не так стара, какой показалась на первый взгляд. Страдания провели глубокие морщины на ее лице, превратив эту женщину в старуху раньше отмеренного ей срока.
Жизнь была для нее не тем, чем можно наслаждаться. Впрочем, это и не столь важно, ибо такой жизнь воспринимают либо очень мудрые, либо полные глупцы. Ее жизнь не была такой, какой можно жить; она могла только терпеливо выносить ее, как выносят боль, и только смерть была избавлением от такой жизни.
Ее сын оказался в тюрьме Сокорро; сама же она билась в жизненных тисках с рождения.
Лицо ее было неподвижным, суровым и хмурым; она привыкла стоически переносить все и была готова к новой беде.