Форт
Шрифт:
— В линию становись! — крикнул он.
— Делать это надо, — подал голос из толпы мужчина на костылях, — поротно. Это медленнее, генерал, но тише едешь — дальше будешь.
— Нет, нет, нет! — вмешался другой. — Правофланговый первой роты делает шаг влево и шаг вперед, становится левофланговым, поднимает руку, а остальные на него равняются. Или на нее, в вашем полку, генерал.
— Лучше поротно, — настаивал калека. — Мы так делали при Джермантауне.
— Но при Джермантауне вам надрали зад, — заметил второй.
Джонни Фиске сделал вид, что в него попали, картинно пошатнулся и рухнул
— Ну что, выиграли уже войну? — прервал его размышления чей-то голос. Он обернулся и увидел свою жену Элизабет с годовалой дочерью Зилфой на руках.
— Полагаю, — ответил Пелег Уодсворт, — дети перебили всех до единого красномундирников в Америке.
— И слава богу, — легкомысленно отозвалась Элизабет. Ей было двадцать шесть, на пять лет меньше, чем мужу, и она снова была беременна. Александр был ее старшим, затем родились трехлетний Чарльз и малютка Зилфа, которая широко раскрытыми серьезными глазами смотрела на отца. Элизабет была почти одного роста с мужем, который как раз убирал записную книжку и карандаш в карман мундира. Он хорошо смотрелся в форме, подумала она, хоть синий мундир с белыми обшлагами и элегантными фалдами отчаянно нуждался в починке, но синего сукна было не достать, даже в Бостоне. По крайней мере, по цене, доступной Пелегу и Элизабет Уодсворт. Элизабет втайне забавляло сосредоточенное, озабоченное выражение лица мужа. Он был хороший человек, с нежностью подумала она, честный, как ясный день, и все соседи ему доверяли. Ему не мешало бы подстричься, хотя чуть растрепанные темные пряди придавали его худощавому лицу привлекательно-беспечный вид.
— Прости, что прерываю вашу войну, — сказала Элизабет, — но к тебе гость.
Она кивнула в сторону их дома, где человек в форме привязывал лошадь к коновязи.
Гость был худощав, с круглым лицом в очках, показавшимся Уодсворту знакомым, но он никак не мог вспомнить, кто это. Привязав лошадь, мужчина достал из кармана фалды бумагу и неторопливо пересек залитую солнцем площадь. Мундир на нем был бледно-коричневый с белыми обшлагами. На кожаной портупее висела сабля.
— Генерал Уодсворт, — сказал он, подойдя ближе. — Рад видеть вас в добром здравии, сэр, — добавил он, и на секунду Уодсворт отчаянно напряг память, пытаясь сопоставить имя и лицо, и тут, к счастью, имя всплыло.
— Капитан Тодд, — сказал он, скрывая облегчение.
— Теперь уже майор Тодд, сэр.
— Поздравляю вас, майор.
— Я назначен адъютантом генерала Уорда, — сообщил Тодд. — Он посылает вам вот это. — Он протянул бумагу Уодсворту. Это был один лист, сложенный и запечатанный, с именем генерала Артемаса Уорда, выведенным паучьим почерком прямо под сургучной печатью.
Майор Тодд сурово посмотрел на детей. Все еще стоя в рваной шеренге, они уставились на него, заинтригованные изогнутым клинком у него на поясе.
— Вольно, — приказал им Тодд, а затем улыбнулся Уодсворту. —
Уодсворт, несколько смущенный тем, что его застали за муштрой детей, не ответил. Он сломал печать и прочел короткое послание. Генерал Артемас Уорд свидетельствовал свое почтение бригадному генералу Уодсворту и с сожалением сообщал ему, что против полковника-лейтенанта Пола Ревира, командующего артиллерийским полком Массачусетса, выдвинуто серьезное обвинение. Суть обвинения заключалась в том, что он получал пайки и жалованье на тридцать человек, которые числились в полку, но реально никогда не существовали. Генерал Уорд требовал от Уодсворта провести дознание по существу этого обвинения.
Уодсворт перечитал послание, затем распустил детей и жестом пригласил Тодда пройтись с ним к кладбищу.
— Генерал Уорд здоров? — вежливо спросил он. Артемас Уорд командовал ополчением Массачусетса.
— Вполне здоров, — ответил Тодд, — если не считать болей в ногах.
— Он стареет, — сказал Уодсворт, и на какой-то миг оба мужчины с подобающей случаю серьезностью обменялись новостями о рождениях, свадьбах, болезнях и смертях — мелкими разменными монетами общественной жизни. Они остановились в тени вяза, и через некоторое время Уодсворт указал письмом в сторону.
— Мне кажется странным тот факт, — осторожно произнес он, — что для доставки обычного сообщения отправили майора.
— Обычного сообщения? — сурово спросил Тодд. — Речь идет о хищении государственных денег, генерал.
— Что, будь оно правдой, было бы отражено в списочных ведомостях. Разве нужен генерал, чтобы проверять книги? С этим и писарь справится.
— Писарь это уже сделал, — угрюмо ответил Тодд, — но имя писаря в официальном рапорте не будет иметь должного веса.
— И вам нужен человек, наделенный полномочиями? — спросил Уодсворт.
— Генерал Уорд желает, чтобы это дело расследовали со всей основательностью, — твердо ответил Тодд, — а вы являетесь генерал-адъютантом ополчения, и именно на вас лежит ответственность за должную дисциплину в войсках.
Уодсворта кольнуло это дерзкое и неуместное напоминание о его обязанностях, но он оставил выпад без ответа. Тодд слыл человеком дотошным и усердным, однако Уодсворт припомнил также слух, что майор Уильям Тодд и полковник Пол Ревир питают друг к другу сильнейшую неприязнь. Тодд служил с Ревиром в артиллерии, но вышел в отставку в знак протеста против царившего в полку беспорядка, и Уодсворт заподозрил, что Тодд использует свое новое положение, чтобы нанести удар по старому врагу. Уодсворту это не понравилось.
— Полковник Ревир, — мягко начал он, однако с намеренной провокацией, — пользуется репутацией искреннего и пламенного патриота.
— Он бесчестный человек, — яростно возразил Тодд.
— Если бы войны вели одни лишь честные люди, — сказал Уодсворт, — на земле, верно, царил бы вечный мир?
— Вы сами знакомы с полковником Ревиром, сэр? — спросил Тодд.
— Не более чем поверхностно, — ответил Уодсворт.
Тодд кивнул, словно это и был единственно верный ответ.
— Ваша репутация, генерал, — сказал он, — безупречна. Если вы докажете факт хищения денег, ни один человек в Массачусетсе не оспорит приговор.