Флаг миноносца
Шрифт:
– Отдыхайте, - сказала Марина.
– Я пойду посмотрю.
Степанов все же попытался встать, но тяжело плюхнулся на койку:
– Что-то малость подгулял я, доктор. Дайте-ка мне руку!
Марина принесла нитроглицерин, но Степанов о нем и слышать не хотел. Он встал, опираясь на плечо Марины:
– А вы сильная! Такую тушу выдержит не всякая.
– Я ведь спортсменка, Максим Тимофеевич. Да лягте вы, ради бога. Честное слово, напишу отцу, чтобы вас забрали с передовой.
– Кому? Какому отцу?
– Степанов угрожающе сдвинул брови.
– При чем тут ваш отец?
–
– Как же вы смели не сказать мне с самого начала, что вы дочь Шарапова?
– Но это же само собой попятно, раз я Шарапова!
– пробовала отшутиться Марина.
– Ничего не понятно!
– Степанов рассердился по-настоящему.
– Мало ли на свете Шараповых? Да знай я, что вы - дочь главного хирурга армии - ни за что не взял бы к себе на пункт. Не люблю иметь дело с родственниками начальства!
– Ну, отправьте меня, - виновато улыбнулась Марина, - только не надо сейчас сердиться.
Увидев, что лаской на буйного доктора не повлияешь, она силой уложила его на подушку и сказала строго, как больному:
– Лежать спокойно! У меня и без вас дела хватит!
Степанов покорно принял нитроглицерин и пробормотал:
– Нет, доктор, сейчас я уже вас отсюда не отправлю, будь вы племянницей самого Бурденко.
Марина пошла к солдату, раненному в грудь. Он спал.
Дашенька приложила короткий палец к губам и прошептала:
– Пожалуйста, доктор, посидите с ним минутку. Мне очень надо выйти.
В окошке без стекла, прорезанном недавно в глинобитной стенке по распоряжению Степанова, показались два глаза, рыжий чуб и бескозырка.
Дашенька шариком выкатилась в дверь, а Марина взяла руку раненого и начала считать пульс. "Неужели он где-то рядом, - думала она, - его могут привезти с партией раненых, как вот этого паренька, а могут и не довезти..." Далекая ночь в Подмосковье вспомнилась ей так ярко, будто это было вчера. "Глупый, милый Володя, если бы ты знал, как я люблю тебя, ты уж, наверно, сам нашел бы меня..."
В сарай вошли сестра и два санитара. Марина могла оставить раненого. Она вернулась к Степанову. Доктор сидел за столиком, подперев мясистое лицо волосатой рукой. Его редко можно было увидеть в бездействии. Он или работал или лежал без сил.
– Что с вами?
– спросила Марина.
– Вам все еще плохо?
Степанов посмотрел на нее с нежностью, которая казалась несовместимой с топорными чертами его лица:
– Плохо, Мариночка?
– Он всегда называл ее только "доктор".
– Какие глупости! Мне - и вдруг плохо!
На передовой начали рваться снаряды. Канонада постепенно усиливалась. Степанов встал, зачерпнул из ведра кружку холодной воды и, наклонившись, вылил ее себе на голову.
– Ну, доктор, пойдемте! Скоро привезут раненых. Сегодня ассистировать буду я вам. Да, да! Даже в самых серьезных случаях. А то хватит меня кондрашка... Что тогда будете делать? Привыкайте, нечего лодырничать!
5. ТЫ - КОММУНИСТ!
Земсков составлял разведсводку по данным наблюдателей дивизионов. Он удобно расположился в ложбинке, поросшей густой травой, у самой траншеи, ведущей с полкового КП на рацию. В последнее время ему редко приходилось бывать на передовой. Оставшись без помощника
День выдался не очень жаркий. Утром налетали самолеты, потом все успокоилось. С переднего края доносилась винтовочная перестрелка. Изредка хлопал миномет. Земсков нанес на планшет огневые точки, обнаруженные накануне группой Бодрова, спрятал карандаши в полевую сумку и подложил ее себе под голову. По склону холма кто-то подымался. Земсков повернул голову:
– Людмила!
Она перепрыгнула через узкую траншею и села на траву рядом с Земсковым. Девушка была тщательно причесана, что с ней случалось не всегда. Земсков, конечно, не заметил этого, но он видел, что Людмила волнуется.
После многомесячного перерыва они встречались мельком раза три, но так и не успели поговорить как следует. Когда Людмила самовольно приехала на передовую, ее не отправили обратно только потому, что не было попутной машины. Яновский отчитал девушку и послал ее во второй дивизион на место раненого радиста. Несколько раз она приходила на КП полка, но поговорить с Земсковым ей не удавалось - он либо отсутствовал, либо занимался срочными делами. Только теперь Людмила оказалась с ним наедине.
– Как странно, - сказала она, - я не видела тебя чуть ли не полгода, а сейчас кажется будто вчера. И говорить нечего...
– Зачем ты уехала тогда в армию?
– Ты не понимаешь?
– Она пристально всматривалась в черты его лица. А ты изменился. Стал не то старше, не то злее. Наверно, ни разу не вспомнил обо мне?
"Зачем она это говорит?
– подумал Земсков.
– Просто женское кокетство". Ему не хотелось разрешать сейчас старый вопрос о том, как относится к нему Людмила. "Вот обнять бы ее сейчас, прижать к себе... Зачем усложнять жизнь, когда неизвестно, сколько она продлится еще - год, месяц, может быть минуту. А Володя Сомин? Он тоже любит ее. Надо поговорить начистоту, раз представился случай". Земсков подвинулся ближе к Людмиле, оперся рукой о землю. Людмила положила ладонь на его руку. Он вздрогнул. Девушка засмеялась:
– Ты что, испугался?
– Капитан Земсков!
– позвали из блиндажа.
– Я сейчас, - сказал он уже на ходу, - подожди меня, Людмила.
Людмила ждала долго. Земсков разговаривал по телефону с разведотделом штаба дивизии. Потом на КП прошел Будаков. Людмила легла плашмя в траву, чтобы он ее не заметил. Начищенный до зеркального блеска сапог мелькнул в двух шагах на уровне ее глаз.
Из блиндажа доносились громкие голоса. Через некоторое время вышло сразу несколько человек.
– Где будем проводить партбюро?
– спросил Яновский.
Замполит Николаева Барановский временно выполнял обязанности секретаря парткомиссии. Он ответил:
– Я думаю, здесь рядом, за траншеей.
Людмила встала на колени и, крадучись, как разведчик, начала спускаться по противоположному склону холма. Кто-то поднимался ей навстречу. Девушка прижалась к земле. Под ее рукой хрустнула ветка, и тут же она услышала слабый щелчок предохранителя пистолета. Пришлось встать. В двух шагах стоял Сомин с парабеллумом в руке. Оба рассмеялись.