Филипп Август

Дюплесси Эрнест

Страшный визг фрейлин королевы вдруг перебил прелата, и все взоры устремились на Агнессу.

Первыми впечатлениями королевы, когда она увидела человека такого смелого, чтобы сопротивляться Филиппу Августу, были удивление и негодование. Но скоро, узнав, в чем состояло данное кардиналу поручение, она почувствовала страх и невыразимую тоску. Глаза ее устремились на этого безжалостного старика как на злого гения, посланного уничтожить ее счастье. Губы ее задрожали, щеки покрылись смертельной бледностью, и наконец, услышав последние слова прелата, поражавшие ее супружескую честь и обрекавшие ее на презрение, она упала без чувств на руки своих

фрейлин. Поднялось неописанное смятение.

– Клянусь небом, старик, – вскричал Филипп с бешенством и негодованием, – без всякой жалости к твоим седым волосам я убью тебя своей собственной рукой! Уведите его! Не позволяйте ему произносить ни слова! Эй, мои телохранители! Выбросьте его вон с ристалища! Агнесса, милая Агнесса, приди в себя! – воскликнул Филипп, обращаясь к королеве и схватив ее за руку. – Не бойся ничего! Моя любовь слишком сильна и не может поколебаться от угроз жалкого прелата.

Между тем телохранители короля увели кардинала, и пока фрейлины королевы суетились около нее, сильное волнение не утихало среди зрителей турнира. Бароны и рыцари были глубоко взволнованы обмороком Агнесы и в негодовании от грубого и дерзкого поведения легата громко выражали свое неодобрение.

Филипп Август, еще дрожавший от ярости, с радостью заметил сочувствие рыцарей к королеве. Он встал, держа в своей руке безжизненную руку Агнессы, и, указывая другой рукой на ее безжизненные щеки, воскликнул громким голосом, который был слышен с одного конца ристалища до другого:

– Бароны и рыцари французские! Должен ли я допустить, чтобы мое счастье было разрушено прихотью гордого прелата? Должен ли я из опасения его угроз бросить супругу, которую люблю и которую это оскорбление сделало для меня священной? Бароны и рыцари, вы мои судьи и вы, вы одни решите это дело!

Единодушный крик: «Да здравствует король!» – поднялся с трибун и с обширного пространства, отведенного народу; рыцари столпились возле короля, громко уверяя его в своей верности и преданности.

– Турнир не кончился, – продолжал Филипп Август. – Дерзость этого прелата помешала нашим увеселениям, но только на одну минуту, и надеюсь, что королева скоро будет в состоянии сама вас поблагодарить. Бароны и рыцари, от ее имени я приглашаю вас на пир, в четыре часа, в большой зале дворца. Жду вас там всех.

Спустившись с трибуны, король положил Агнессу, обморок которой еще продолжался, в носилки и отправился вместе с ней во дворец. Но ристалище опустело не скоро. Везде образовывались группы оживленно переговаривавшихся людей. Куси, благородная душа которого была глубоко тронута горестью королевы, отличался между теми, кто пылал негодованием.

– Клянусь небом! – заявлял он. – Она так же достойна быть королевой, как всякая другая государыня в христианском мире, и хотя, обет не допускает меня носить ее цвета и провозгласить ее владычицей моих мыслей, я вызываю на бой всякого, кто будет отрицать, что она законная королева Франции. Трубите, трубачи, трубите, – продолжал он, увлекаемый пылом, – а вы, герольды, провозгласите, что Ги де Куси вызывает на бой всякого, кто будет отрицать, что Агнесса – государыня Франции и законная супруга короля Филиппа, что Ги де Куси будет сражаться с ним, где и когда он пожелает, предоставляя ему выбор оружия.

Трубы затрубили, герольды провозгласили вызов, и Куси бросил свою перчатку на ристалище.

Несколько минут прошло среди глубокой тишины, никто не явился, и раздались громкие восклицания.

Тогда Куси приказал герольдам поднять свою перчатку и прибить ее вместе с его вызовом на одной из колонн странноприимного дома. Потом вырвал три кольца из золотой массивной цепи, которую носил на шее, и бросил их тому, кто исполнил его приказания.

– Куси, – сказал тогда граф д’Овернь, подходя к нему, – я присоединился бы к тебе, если бы думал, что наши копья могут иметь какой-нибудь вес в ссоре, но они будут бесполезны. Если Иннокентий III проявит твердость, а отец Агнессы, который знает его, уверяет, что у него твердость есть, король должен будет уступить или положиться на поддержку своих баронов против папы.

– Ну, бароны будут его поддерживать. Ты видел, какую горячность они выказали.

– Это вспыхнула солома, которая погаснет завтра. Не всех отличает твой великодушный и постоянный энтузиазм. А если ты сомневаешься в моих словах, на сегодняшнем пиру, на который нас пригласил король, ты увидишь доказательство. Поезжай туда, я сам там буду.

Тибо д’Овернь, который был взволнован более, чем хотел выказать, взял своего друга под руку и увел с ристалища.

Глава VI

Прежде чем отправиться на пир к королю, оба друга поехали на свою квартиру, чтобы сменить доспехи на костюм более приличный для праздника. Печальное известие ожидало там графа Тибо. Посланный, приехавший из Оверни час тому назад, сообщил, что с его отцом приключился апоплексический удар, что он борется со смертью и с нетерпением требует к себе сына.

– Сегодня слишком поздно ехать, – сказал Тибо Ги де Куси, когда оправился от первого испуга, – но завтра на рассвете я отправлюсь в путь. Поезжай один на это празднество; я буду представлять там из себя жалкую фигуру в том расположении духа, в котором нахожусь… Однако я обязан королю, – прибавил он через минуту, – а особенно королеве, отец которой так хорошо принял меня, когда я проезжал через Истрию. Не пренебрегать же ими в такую минуту. Мой пример может быть пагубен. Притом это моя обязанность как вассала.

– Надо исполнить ее, Тибо, – сказал Куси. – Вас знают слишком хорошо для того, чтобы приписывать ваше поведение другому чувству.

Тибо покраснел. Но вскоре преодолел волнение.

– Чего бы мне это ни стоило, я поеду, – сказал он. – Оставляя короля так внезапно, я должен дать ему отчет в причинах моего отъезда, а в другом месте я его не увижу. Поедемте, Куси.

Друзья, переменив костюм, отправились во дворец. Праздник был великолепен. Не занятыми оставались всего два или три места, так бароны поспешили ответить на приглашение короля, и их энтузиазм, разгоряченный вином и вкусными кушаньями, скоро дошел до крайней степени.

Но Куси, ветреность которого не мешала здравому смыслу, вскоре получил возможность удостовериться, как непродолжительно было это необдуманное волнение. Чем преувеличеннее были обещания, тем грустнее становилось ему при мысли, что когда пройдет опьянение, то самые рьяные сошлются на необдуманность своих слов. Приметил он также, что пустые места принадлежали именно самым могущественным баронам, и содрогнулся от жалости к Агнессе.

Королева еще не оправилась от своего волнения. Она не выходила; и Тибо, который при входе в залу искал ее глазами, казалось, обрадовался этому обстоятельству. Может быть, единственный из всех присутствующих, он не произносил хвастливых обещаний.