Филипп Август

Дюплесси Эрнест

Там Филипп бросился на стул и, сделав знак Герену запереть дверь, протянул руку, как бы требуя письмо папы.

– Ни слова об этом глупом деле при королеве, – сказал он прелату, взяв поданное им письмо. – Пусть она не знает никогда, что папа делает затруднения! Я за все короны Карла Великого не соглашусь, чтобы она подозревала, будто в мой развод с Ингебургой вкралась малейшая неточность, происходящая, впрочем, только от придирок римского двора… Ну, что говорит Целестин?

– Государь, он угрожает вам отлучением от церкви и анафемой.

– Напрасная угроза! – сказал Филипп, презрительно

улыбнувшись.

– Ваша догадка более точна, чем вы сами думаете, государь. Папа не мог бы сдержать своей угрозы, если бы и хотел! Он умер.

– Умер! – воскликнул Филипп, побледнев. – А вы мне только сейчас это говорите! Когда это случилось? Собрался конклав? Сделан выбор? Ну, говорите же, Герен!

– Конклав выбрал кардинала Лотария, государь. Вы его знали во Франции и видели в Риме. Это человек великого ума.

– Слишком великого! Он перевернет весь мир, если захочет, а он захочет, – произнес Филипп с задумчивым видом. – Это не Целестин, и мы о нем услышим!

Он встал и с взволнованным видом сделал несколько шагов по кабинету. Потом остановился и, положив руку на плечо епископа, воскликнул:

– О, если бы я мог положиться на моих баронов! Если бы я мог положиться на их обещания! Это не потому, что я не питаю уважения к римской церкви, Герен! Богу известно, что в случае надобности я ценой моей крови утвердил бы ее торжество над магометанами и еретиками! Крестовый поход в Палестину, наказание Амори, изгнание жидов из моих владений служат доказательствами моей веры и моей преданности. Но этот Лотарий…

– Этот Лотарий ныне стал Иннокентием III, государь. Это человек, одаренный твердой и возвышенной душой; он вынашивает обширные замыслы и сумеет их исполнить; он могуществен, любим; это будет великий человек… Умоляю вас, государь, поразмыслите о том, как вы поступите, если папа Иннокентий III будет смотреть на это дело так, как его предшественник.

Филипп не отвечал. Неподвижный и с потупленными глазами, он погрузился на некоторое время в глубокие размышления. Потом кровь бросилась ему в лицо, глаза засверкали, и схватив одной рукой руку Герена, он поднял другую с угрожающим видом, и вскричал:

– Он не сделает ничего! Он не посмеет! Ах, Герен, если бы я мог положиться на моих баронов!

– Вы не можете, государь, – отвечал госпитальер с почтительной твердостью. – Ваши бароны недовольны. Они волнуются, и внутренний покой вашего королевства должен больше опасаться их планов, чем ваше личное счастье честолюбия Иннокентия III. Они уверены, что папа разрешит их от клятвы верности вам; и он это сделает, если вы дадите ему предлог. Разве вы не знаете, что происходит? В эту самую минуту граф Жюльен дю Мон, друг и вассал графа Булонского, изменника, и графа Фландрского, ремесло которого возмущаться, предпринял путешествие в Овернь с той только целью, чтобы наделать вам там врагов. Сир Жюльен недоволен, потому что вы не дали ему Бомез…

– Они разбудят льва, Герен! – вскричал король, топая ногами. – Они разбудят льва! Но пусть берегутся! А, сир Жюльен недоволен? Но жители его города Альбера также недовольны и требуют хартии. Пусть ее дадут им тотчас, с правом окружить себя стенами и самим защищать свой город. Нам

был нужен свободный город на границах Фландрии, так мы получим его! И горе сиру Жюльену, если он посмеет воспротивиться этому! А что касается других, то во что бы то ни стало мы не будем жертвовать нашим личным счастьем, не пойдем на уступки ничьей воле. Мы возвысили французский скипетр не для того, чтобы склонять его по воле прелата, будь он во сто раз страшнее этого Лотария! Не настаивайте, Герен, это будет бесполезно, и особенно остерегайтесь, чтобы королева не узнала ничего, что может возбудить ее беспокойство. Я решился, говорю я вам. Я Филипп, король французский, говорю, что этот развод совершен; кто же в моем королевстве осмелится опровергать мои слова?

Отметая любые возражения, король вышел из кабинета и, сделав Герену знак следовать за ним, отправился в ту комнату, где его ждала королева. Он вошел молча, но шума его шагов оказалось достаточно, чтобы вывести Агнессу из задумчивости, и как ни кратко было отсутствие короля, черты молодой женщины, когда та увидела мужа, оживилась радостью и удовольствием.

Она побежала к нему навстречу и, положив на его ладонь свою крошечную и прелестную ручку, которую воспевали даже монахи и отшельники, посмотрела ему в глаза, пытаясь понять, сулят ли полученные им известия беды, которые могли бы нарушить их счастье. Но она не могла приметить ничего тревожного и печального.

Филипп, уже целиком овладевший собой, с нежностью смотрел на нее и, полюбовавшись с минуту с улыбкой на губах, обернулся к Герену и взглянул на него с упреком.

Госпитальер, несомненно, понимал, как было бы трудно королю расстаться с такой любящей и любимой супругой, и уж во всяком случае сознавал, что сейчас неудачный момент взывать к голосу рассудка. Поклонившись Филиппу и Агнессе с видом более печальным, чем недовольным, епископ вышел из комнаты.

Вполне предавшись своему счастью, король и не думал удерживать министра.

Глава IV

С глубоким беспокойством и с невыразимой тоской наблюдал Филипп Август, как на горизонте поднимались две грозовые тучи и приближались мало-помалу, все увеличиваясь – то были опасности, о которых говорил ему Герен: возмущение вассалов и борьба с папой.

Но если он был одарен быстрым и проницательным взглядом, то обладал также находчивым умом и неукротимым мужеством. Чувствуя, что борьба неизбежна, король давно к ней приготовился, но не обнаруживал своих приготовлений и, напротив, скрывал их под беззаботным видом, который обманул самых хитрых людей.

Празднества, турниры, развлечения всякого рода сменялись при дворе, и Филипп, по наружности занятый только своей молодой супругой, по-видимому, хотел отметить свой новый союз длинным рядом беспрерывно возобновляемых удовольствий. Он вернулся в Париж, где условия позволяли с большей простотой совмещать удовольствия и дела. Через три недели после визита Герена, прекрасным весенним вечером он сидел у окна в своем старом дворце и дышал свежим воздухом реки, серьезно рассуждая со своей милой Агнессой о приготовлениях к пиру. Он записывал имена приглашенных. Агнесса стояла, облокотившись о спинку его кресла.