Фигляр 2
Шрифт:
Чон А-рим.
Подружка Сун-ми стояла в стороне, одна. Слишком прямая, напряжённая, как человек, который вот-вот заплачет. В глазах блестели слёзы, но не от восторга. Губы дрожали, руки были сжаты в кулаки с такой силой, будто пытались удержать внутри рвущуюся наружу боль. Она смотрела на сцену с нескрываемой неприязнью — как на место, где её окончательно оставили за бортом.
Дура, — беззлобно, почти устало подумала Ми-ран, глядя на неё. Неужели ты, правда, не понимаешь, что Сун-ми тебе не ровня и никогда не была?
И вдруг — как удар током.
Она вспомнила.
Себя.
Ту самую. Ту, что когда-то тоже обиделась на Сун-ми — за то, что та увлеклась танцами. За то, что стала меньше звонить. За то, что перестала быть «удобной». Ту, что ждала, что Сун-ми придёт мириться, будет уговаривать, оправдываться, доказывать свою преданность.
А Сун-ми вместо этого просто… пошла дальше заниматься танцами.
И стала дружить с этой зубрилкой Чон А-рим.
— Щибаль… — вырвалось у Ми-ран. Тихо, но отчётливо. — Вот дура…
— Кто? — не понял Джэ-хён, нахмурившись. — Сун-ми?
Ми-ран резко повернулась к нему. В её голосе была такая горечь и такая ясность, что он невольно сделал шаг назад.
— Я, — сказала она. — Я дура.
Она посмотрела туда, где Сун-ми стояла в объятиях сестры и матери — сияющая, запыхавшаяся, счастливая, совершенно настоящая. Потом — снова на А-рим: одинокую, злую, потерянную.
И вдруг всё встало на свои места. Как недостающий кусок мозаики из детства, который она годами пыталась пристроить не туда, злясь, что картинка не складывается.
Ми-ран выпрямилась. Провела рукой по волосам, приводя себя в порядок — жест старый, привычный, но сейчас он был не про внешность, а про решение.
И она пошла вперёд.
Сквозь плотную толпу.
Сквозь любопытные взгляды.
Сквозь собственную гордость.
Прямо к семье Пак.
Прямо к своей Сун-ми.
Квон Джэ-хён смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась среди людей, и тихо выдохнул.
— Ну всё… — пробормотал он. — Теперь точно что-то будет.
ТОСКА ЗЕЛЁНАЯ
— Скажи мне честно. Чем ты планируешь заниматься в жизни? Не сегодня. Не на этой неделе. В жизни. — Джи-вон ждала ответа.
Ин-хо покатал в ладонях пустую, ещё тёплую керамическую кружку — как будто пытался вытряхнуть из неё остатки тепла, или, наоборот, убедиться, что оно всё ещё существует. Лишь потом отреагировал на её слова. Но не оживлением. Не вспышкой интереса. Даже не вежливым вниманием.
Его лицо исказила гримаса, для которой в языке существовало только одно точное определение — тоска зелёная. Не грусть и не печаль, а глубокая, вязкая, почти телесная усталость. Усталость не от неё даже — от самого вопроса, от горизонта, который этот вопрос открывал, от необходимости снова объяснять, почему блестящая перспектива вдруг кажется удушающей.
Джи-вон этого не понимала. И это злило.
Он был талантлив — не «перспективен»,
Стоило ей сейчас выйти в зал и крикнуть вслух хотя бы половину того, что она только что хотела предложить ему, — толпы вчерашних айдолов и сегодняшних трейни разнесли бы эту перегородку. Слава. Деньги. Контракты. Любовь фанатов. Всё то, чем бредит Корея, чем она кормит своих детей с младенчества.
И он не лукавил.
Она видела ложь за километр — за двадцать лет в индустрии это становилось инстинктом. Он не торговался. Не набивал себе цену. Не играл в недоступность. Эта зелёная тоска была настоящей. Чистой. Почти оскорбительной в своей искренности.
Он действительно не хотел ничего из того, что она ему предлагала.
Это бесило её до мелкой дрожи — и завораживало ещё сильнее.
— Джи-вон-ним, — наконец сказал он. Голос был усталый, ровный, с едва уловимым укором, как у человека, которого снова втянули в разговор, из которого он уже вышел. — У нас, по-моему, было достигнуто соглашение. Только сегодняшний вечер. Работа выполнена. А вы опять… — он сделал короткую паузу, — про «всю жизнь».
Он помолчал, словно прислушиваясь к собственному терпению.
— Это как… — Ин-хо чуть прищурился, подбирая слова. — Просыпается больной после операции. Спрашивает доктора: «Ну как?» Доктор говорит: «Всё прошло идеально. Просто прекрасно». А потом добавляет: «Но придётся соблюдать диету».
Ин-хо усмехнулся краем губ.
— Больной спрашивает: «А кимчи можно?» Доктор: «Вы что, с ума сошли? Ни в коем случае».
Пауза.
— «Доктор, а в будущем?»
Взглянул на Джи-вон и, уже без всякой улыбки, добавил:
— В каком ещё, нахрен, «будущем»?
Джи-вон не выдержала — рассмеялась. Искренне, неожиданно для себя. Этот анекдот она не слышала. Смех сорвался легко, почти по-девичьи, и на мгновение напряжение в комнате дало трещину.
Но затем она снова стала собой.
Наклонилась вперёд. Локти на столе. Взгляд — острый, хирургически точный, как скальпель перед первым разрезом.
— А всё-таки? — спросила она, и голос её стал жёстче. — Чего тебе не хватает? Чего хочется?
Последние слова она почти выкрикнула:
— Ты же молодой парень! Тебе не должно быть чуждо тщеславие! Желание быть знаменитым, признанным, любимым!
Ин-хо вздохнул. Тяжело. Почти демонстративно.
— Ну хорошо же сидели… — буркнул он, по-детски, без злобы, и начал подниматься с дивана, всем видом показывая: разговор окончен, сцена сыграна, артист устал, занавес.
— Сидеть! — рявкнула Джи-вон.
Её голос, низкий, властный, ударил по комнате так, что даже за перегородкой ассистенты на секунду притихли. В её глазах вспыхнули те самые жёлтые огоньки тигрицы — не ярость, а предупреждение.