Феодал. Том 6

Рэд Илья

Пройдя мимо кухни и еe взмыленных работников на первом этаже, мы оставили шум окриков и шкворчащей посуды позади. Я закрыл за нами дверь в пустую комнату для прислуги и повернулся к двоюродной сестре.

— Ты хотела поговорить?

Она в отчаянии схватила мою руку и сильно сжала в своей.

— Владимир, я прошу тебя, умоляю — позволь здесь остаться, за-забери меня оттуда. Я… Я не хочу возвращаться к этому… К… домой, — выдавила она из себя и беззвучно расплакалась, опустив лицо вниз, чтобы я его не видел.

Если честно, я ожидал чего угодно, но не такого

поворота событий. Кузина содрогнулась несколько раз, потом отстранилась и выпрямилась, торопливо вытирая глаза пальцами.

— Объясни мне, что происходит? — сказал я ей, протягивая чистый платок.

— Дяденька изменился, стал каким-то другим, — она остановилась, подавляя нахлынувшие эмоции, и продолжила. — Мы все его боимся, он к себе никого не подпускает, ругается, а недавно вот Фенечку высек…

— Ну, ему только на пользу пойдёт, — хмыкнул я, вспоминая противную ряху братца.

— Ты не понимаешь. Он ни за что его наказал, за оторванную пу…пуговицу на кафтане и это не первый раз. Я видела у тёти Агриппины синяки — раньше он души в ней не чаял, а сейчас как дворовую девку за волосы таскает. Дворня шепчется, мол, барон с ума сошёл. А конюха вот недавно на-насмерть забил… — она не удержалась и опять затряслась в слезах.

— Бориса, что ли? — спросил я и получил торопливый кивок.

Алёна присела на кровать, а я встал перед ней, переваривая сказанное. Теперь у меня не осталось никаких зацепок по поводу матери. Чёрт. Я так отвлёкся на дела феода, что отложил визит к отцу на крайний срок. Думал, никуда не денется, но и где-то внутри оттягивал этот момент — любая встреча с родственниками ничего хорошего не сулила, только настроение себе портить. Мне банально не хотелось появляться в этой дыре лишний раз.

— Ты же понимаешь, что мне этого недостаточно? Он глава семейства и имеет право выстраивать, какие хочет правила. Афанасий его сын, а Борис, считай, живая собственность. Можно попытаться его засудить, но кто ж пойдёт против воли хозяина? Дворня на следствии язык в жопу засунет, а без свидетелей делу хода нет…

— Понятно в кого ты такой бессердечный… Что же мне предлагаешь и дальше с этим извергом в одном доме жить? Совесть не будет мучить?

Я заложил руки за спину и прошёлся взад-вперёд, не спеша с ответом.

— Нет, не будет.

Алёна вскочила с кровати и порывистым движением сунулась в сторону двери. Гнев и обида расчертили милое личико такой гримасой, что впору под лавки прятаться. Я перегородил ей дорогу и обхватил за талию.

— Пусти! — шикнула она, — Издеваться над собой не позволю, пусти, сказала! — она повысила голос, но это не сработало.

Как быстро, однако, эта дамочка переключалась с жалобных слёз на угрожающий тон. Прямо актриса! Я без особых усилий двинул корпусом вперёд и швырнул её на кровать, как мелкую собачёнку.

— Ты что… Ты что себе позволяешь? — испуганно забегала она глазками, ища оружие для сопротивления.

— Успокойся, — велел я ей, подтаскивая стул и садясь у выхода. — Про совесть ты, конечно, насмешила. Как хвост прищемило, о братике вспомнила, к рыцарству воззвала, к спасению принцессы,

ха-ха-ха.

Она обхватила подушку, выставив её впереди себя, и выпалила.

— Что ты ржёшь, урод? Над чужим горем потешаешься, урвал себе незаконно кусок земли с дружками-бандитами и думаешь всё теперь можно? Не знала, что для тебя смешны унижения женщин и смерти стариков. О матери подумай, каковой ей! — выпалила она.

— Она мне не мать, — строго отрезал я и добавил. — Вот теперь ты похожа на мою сестрёнку. Как в старые добрые или, лучше сказать, недобрые?

Моё уточнение напомнило ей о наших истинных отношениях внутри семейства. Алёна была избалованной девицей и крайне вредной, но по уровню жестокости уступала двоюродному брату Афанасию. Вот уж кого совсем не жалко. Чего только стоит его выходка, когда он в детстве сбросил меня в холодный колодец и верещал от смеха, пока я бултыхался и плакал.

— Мне сейчас не с руки ссорится с отцом — за ним сила большая стоит, — намекнул я на тевтонцев, связи с орденом давали батюшке не только умелых воинов и магов, но и возможность давить на меня через графа. — Нужно больше подробностей, дай мне причину ввязаться в это, и я подумаю.

Сестра продолжительно зыркнула и отвела взгляд в сторону, обдумывая услышанное. Закусила губу и кивнула сама себе.

— Я немногое знаю.

— Любая мелочь сойдёт, давай об отце. Расскажи, как обычно проходит его день, куда ездит, кого принимает, с кем дружбу водит. Только шустрей, моё время не безгранично, — напомнил я ей, показывая большим пальцем за спину и намекая на ожидающих гостей.

— Что ж, да… Ммм… Так, ну, к нему ландмейстер заходит. После того нападения тевтонцы всех перевезли к нам. Дядя часто отсутствует. Мы больше не столуемся вместе — женщины отдельно едят, — она убрала подушку от себя и встала с кровати. — Ещё они с тётушкой вместе не спят.

— Давно?

— Кажется, с тех пор, как неудачно в Межмирье съездил, да, там много народу погибло. С того момента всё и поменялось, — уточнила она, попутно приводя себя в порядок перед зеркалом, руки запорхали, устраняя следы слёз. — И ещё… Странно прозвучит, но он перестал носить халаты.

— Не понял, ты о чём?

— Ну, халаты. Раньше он любил в них расхаживать как заморский визирь. Тётенька его за то часто поругивала, мол, придут гости, в каком виде он перед ними предстанет? Он ещё смешно так похлопывал себя по пузу и показывал танцем, как будет встречать, — улыбнулась она в зеркало, но это воспоминание растворилось в печальной действительности. — Меньше шутить стал и дурачиться.

— Это всё? — уточнил я.

Она повернула голову ко мне.

— Всё. А чего ты ожидал? Я как мебель в доме — ничего не решаю, и никто не мне отчитывается.

— М-да, негусто, — прохладно отреагировал я.

Алёна поднапряглась и выудила из памяти пару фактов.

— Рындин в последний месяц три раза приезжал. А, и Бориса-то дядя не дал по-христиански похоронить — в город в кирху отпевать повезли, там где-то и закопали как собаку. Теперь всё.

Она подошла ко мне, показывая на дверь.