Фашист пролетел
Шрифт:
* * *
После ужина отчим набивает трубочку. С лукавым прищуром предлагает перечислить царей в хронологическом порядке.
– Да ну...
– А все же? Просто интересно, как вам преподавали в школе русскую историю.
Когда он и всемирную считает историей, которую рассказывает идиот: много шума и ярости, но немного смысла - если вообще.
– Ну, Грозный. Иван. Который убивает сына.
– Кошмар, - поддерживает мама.
– Верно. Первый и великий.
– Бояр любил в кругу семьи вешать. Над обеденным
– Ужас...
– Опричнина, - списывает отчим.
– Ты не отвлекайся. Дальше что?
– Романовы.
– Кто первый?
– Михаил Федорович.
– Век?
– Шекспира, - говорит он не вдаваясь, тем более, что мама снова возвышает голос над мытьем посуды:
– Мы-то в шкурах еще ходили!
– Дальше?
– Алексей Михайлович, Федор Алексеевич, Иоанн Алексеевич...
– Верно. Иоанн Пятый. А потом?
Императора Петра, который зверскими методами насаждал прогресс, отчим не оправдывает. Без комментариевони проскакивают Екатерину Первую, Петра Второго, Анну Иоанновну, Иоанна Шестого, Елизавету Петровну и Петра Третьего. По поводу Екатерины Второй мама говорит: "Великая женщина!"
– Л-лярва!
– энергично возражает отчим.
– Образованнейшая...
– Такой срамотой покрыла трон Российский, что Европа до сих пор смеется.
– Знаешь? Европой тоже правили не ангелы.
Александр доходит до конца Романовых:
– Которых расстреляли.
– Угроза реставрации была.
– Да, но детей? Алешу? Девочек?
– Вворачивает и про "слезинку", из-за которой Достоевский заранее отказался принять наше светлое будущее.
– Идеализм...
– А из наганов в упор - это что?
Отчим окутывается дымом:
– Что сделано, то сделано. Пути обратно нет.
– После такого и вперед не будет.
– Ты это... Думай что говоришь.
– А ты не думай, что я не думаю. Вот именно, что думаю. А так же чувствую. В отличие от некоторых...
– Накурил!
– спешит вмешаться мама.
– Аж кругом голова идет. Вытирает руки, вешает полотенце на гвоздик.
– Со стороны посмотришь желваки катают, как враги. Семья мы или нет?
– Мать! Дай поговорить нам, как мужчинам. Раскудахталась...
– А я и есть наседка! Сын погибает, а он!.. С товарищами по преферансу обсуждай, кто лярва, а кто нет.
Защита не устраивает Александра:
– Это почему я погибаю?
Его игнорируют:
– Если погибает, то дело не в том, о чем ты беспокоишься. Тут, мать, намного все серьезней. Верно говорю?
– Отчим поворачивает голову, но устремляет неподъемный взгляд свой мимо - под раковину, на трубу, подвязанную тряпкой, которая капает в подставленную супную тарелку.
– Чего молчишь? Не прав?
– Чего ж "не прав"...
– Вот! Дело в дури, которую он вбил себе в упрямую башку!
– Что значит "вбил"...
– Какое еще влияние?
– Письма получает из Москвы. Абрамцевы там разные. Растлили.
Александр отодвигает табурет.
– Куда ты?
– А чего ему нас слушать? Наверное, свиданка у него. Как они выражаются...
– В сортир! Разрешения испрашивать?
Мать горестно смотрит на клеенку, отчим, сведя брови, выбивает из трубки пепел. Он запирается на щеколду, пинает кверху стульчак. Ударившись, стульчак отлетает обратно, но стукнуться об унитаз не успевает: Александр перехватывает. Струя взбивает пену - переполнен, так сказать, любовью...
– А если, - встречает мать в упор, - она нам ляльку принесет?
– Не принесет.
– Как же не принесет? Вдруг забеременеет?
– Не забеременеет.
Отчим удивляется:
– Как можно в этом быть уверенным?
– О-опытные, - натягивается голос мамы.
– Правильно я подозревала... Этим его и держат!
Отчим в недоумении:
– Не понял?
– Это чем же меня держат?
– говорит Александр, чувствуя, что краснеет.
– Сам знаешь! И где он нашел себе такую? Тридцать лет, наверно.
– Какая тридцать? Восемнадцать будет девятнадцатого.
– Девочек, значит, растлевать?
– Ты обожди, - пытается отчим, но мама уже сорвалась:
– Я виновата в том, что он такой! Я распустила! Потакала! Деньги на Достоевского дала! "Иностранную литературу" проклятую ему выписывала! Сама с повинной к ним пойду! Пусть забирают!
Отчим поднимает чугунный взгляд:
– Довел до чего мать: совсем у нас свихнулась.
– Свихнулась, так в дурдом сдавайте! Руки себе развяжете! Будете марух на пару приводить!
И бросается на шаткую крышку раскладного их стола. Плечи ее трясутся. Отчим превратился в камень. Поднявшись, Александр обходит рыдающую мать. Ящичек в белом серванте забит и выдвигается с трудом. Счета за электричество, за газ, рецепты, припадочные порывы экономии: "Масло сливочное - 70 коп. Хлеб-булка - 27 коп..." Письмо из Калуги от разыскавшей ее подруги по арбайтслагерю в Люденшайде, Северная Вестфалия, неразборчивые записи кошмаров, какие-то фото... Вот он, пузырек. Про себя он отсчитывает капли в зеленую рюмку, разбавляет из широкогорлого чайника:
– Мам...
Зареванно откидываясь, слабым голосом:
– Что это?
– Капли Зеленина.
Она проглатывает. Слегка, возможно, переигрывает, но в целом они, конечно, абсолютно искренни, люди Великой тоталитарной эпохи...
И что с этим поделать?
* * *
Он сидит за рулем и лихорадочно пишет, иногда подавая локтем звуковые сигналы и приходя в себя.
Дверца "Победы" распахивается.
– Стипендию дали. Едем?
Он прячет записную книжку за пазуху.