Фашист пролетел
Шрифт:
Я разжал свою мертвую хватку. Взял аппарат и унес к себе, чтобы договориться с Жанной о первой стрелке.
Динаму Жанна крутить не стала.
Предвкушая знакомство с будущим медработником и, стало быть, человеком конкретным, который станет, возможно, не только моей Евой, но и госпожой де Сент-Анж, совершаю эту запись наперегонки с батей, который разошелся от вынужденной трезвости и неустанно выстукивает за стеной, пытаясь перекинуть свой индивидуальный мост от "лакировочного" соцреализма к соцреализму "критическому"
Но я живой. И жажду боли.
* * *
Лобовое стекло расплющивает капли.
"Победа" мчится по окружной дороге. Мимо природы. Куцей и к тому же облетевшей. Голой, мокрой и несчастной. Надвинув шляпу, Адам глядит перед собой. Руки на руле в специальных дырчатых перчатках - беспалых.
Навстречу сорокатонный самосвал "БелАЗ". Могучее надлобье кузова. Гора металла. Колеса выше человека. Кажется, сейчас раздавит. И останется только мокрое место, да черная тетрадь с ужасными признаниями. Кому?
Грязные брызги обдают машину. Не изменившись в лице, Адам включает стеклоочистители.
– Ознакомился?
Вдавленный в сиденье тяжестью лишнего знания о человеке, который к тому же друг, Александр утвердительно кивает.
– И как?
– Отправь в журнал "Юность". Еще лучше в "Молодую гвардию".
Адам хмыкает.
– В литературном смысле...
– На изящную словесность претензий не имею.
– Тогда зачем? Зачем все это доверять бумаге? Попади это в руки вашей лекторше... Представляешь? Еще и в портфеле носишь.
– Не оставлять же дома.
– А если в аудитории забудешь? Под самосвал вдруг попадешь?
– Ты прав, конечно.
– Конкретных людей к тому же называешь. Бабушка, она что, действительно?
– В страшных муках. Выпила бутылку уксусной эссенции. Они в форме треугольной призмы...
– Сожги.
– Ладно. Уговорил. Сам не знаю, зачем я все это пишу. Зачем Ставрогин вдруг предал себя огласке? Возможно, захотелось взглянуть в такое зеркало, где отразились бы рога.
– Только я не Тихон.
– Но на той же стороне.
– На какой же?
Адам произносит с ноткой гордости:
– Не на той, что я.
– Ошибаешься, - говорит Александр без особой уверенности, хотя приводит и расхожую цитату.
– Пока не требует поэта к священней жертве Апполон, среди детей ничтожных света быть может всех ничтожней он... А может быть, для удовольствия?
– Что?
– Ты все это написал.
Адам усмехается:
– Проклятый психолог!
Замкнув петлю, "Победа" возвращается в город, где каждый определяется дальше по месту прописки.
12
Дождавшись открытия, он до закрытия просиживает в Центральной библиотеке. Потом возвращается домой.
На
Джинсы, отданные сдуру, ветровка с мокрым капюшоном. Запах перегара. Рука, как плоскогубцы.
– Чего такой грустный?
– Не грустный. Озабоченный.
– Скучаешь по Аленке?
– Приоткрывает горлышко с золоченым станиолем.
– Как насчет? Эй? Коньяк?
– Нет настроения.
– Скучный ты какой-то. Зайти-то можно? Культурно приму и ходу.
При виде Мессера, который примелькался в доме, отчим начинает растирать ладони:
– О! Человек труда явился! А я как раз картошечку в мундире отварил... Ну, как там, на заводе?
– Аванс сегодня выписали. По этому поводу...
– С рабочей гордостью Мессер выставляет на стол дорогую бутылку.
– Не возражаете?
– Ты как, сынок? Для профилактики простудных? Ну, а я, пожалуй, пропущу...
Они усаживают пол-бутылки к приходу матери:
– Вот, кто мне одолжит!
– Вам? Всегда!
– С комком бумажек Мессер выворачивает карман "левисов".
– Сколько надо?
– Десяточку?
– Берите пятьдесят!
– Весь район обегала, ни у кого перед зарплатой... Если можно, тогда двадцаточку? Но отдадим только шестнадцатого? Ничего? Спасибо тебе огромное. Что значит - рабочий человек!
Александр, расставив руки, сомкнутые за головой, наблюдает с табурета, слегка качаясь. Это очень прочный табурет. Дубовый. Солдаты, сбивавшие эти табуреты в Пяскуве, в виде проверки бросали их с четвертого этажа на асфальт.
– Трудоустроился?
– В процессе.
– Завтра снова подниму с утра. Представляешь? Вторую неделю ищет, ничего найти не может. Взял бы ты его, Мессер, в подмастерья...
– Что вы все "Мессер, Мессер". У меня ведь имя есть, - куражится кредитор, хотя даже в школе по имени его не звали.
– Да! Юлиан Вениаминович... И не "Мессер" моя фамилия, а Мессор!
– Звучит по-венгерски, - оживляется отчим, вернувшийся живым и гвардии майором и, надо думать, не без опыта, из тех самых пяти соседних стран, в которых
зарыты наши трупы.
Удалившись, Александр от нечего делать в старой "Иностранке" перечитывает "Превращение", когда вваливается Мессер, совсем уже бухой, и выворачивает ему на ключицах фланелевую рубашку в клетку, производство ПНР:
– Прости, друг, батю помянул с маманей, ну, и немного... Ты, конечно, друг, но за Аленку... понял? Если что, я пасть порву! Ты меня понял? Все! Продолжай образование.
В окно он видит, как Мессер переходит трамвайные пути, поднимается на тротуар и пропадает в проезде между домами - чтобы минут через сорок возникнуть на пороге снова - без сознания и "левисов". Накрылись!