Фашист пролетел
Шрифт:
Мессер в рваных и мокрых носках и ветровке, а также в красных плавках, на удивление наполненных. Волосы на поникшей голове разбухли от крови. Два доброхота держат его под руки. "Ваш?" Укладывают на линолеум в прихожей, ставят рядом ботинки. "Кого там еще нелегкая?" - в глубине квартиры проявляет недовольство отчим. Выскакивает мама:
– Господи! Живой хоть?
– Гы-вы, - подтверждает с пола Мессер.
– Мы, значит, идем, а товарищ раком, - сообщают доброхоты, извиняемся, стоит. У старого продуктового.
–
– Cняли, наверно.
– Ага!
– кивает другой.
– Доставьте, говорит, по адресу. А штаны, их не было. Извините, если что не так.
Александр отжимает кровь из губки в тазик, когда Мессер хватает его за ворот:
– Женись!
– Ты тихо, тихо... Юлиан Вениаминыч.
– Падла, женись! Не то убью!
Губка затыкает рот, но поздно. Схватившись за сердце, мама сползает по входной двери:
– Леонид! Он женится!..
Усатым тигром отчим пробивает занавеску, но, видя поверженного собутыльника, успокаивается:
– Который, этот?
– Да не этот! Наш!
– Наш?
– свирепеет отчим.
– Через мой труп! Ты слышал?
– Обязан!
– из-под ног выкрикивает Мессер.
– Если рыцарь!..
Конечно, лежачего не бьют. Но очень хочется. Александр швыряет губку в воду.
Мама начинает биться об дверь, обитую, впрочем, ватином-дерматином:
– Обязан! Ты слышал? Он обязан...
– Как это?
– А так! что завтра нам с тобой в подоле принесут и скажут: "Нянчите!" Под дверь подложат!..
Поперек лба у отчима взбухает вена:
– Мерзавец! Губишь мать!
В упор перед глазами светлый кирпич, на совесть уложенный руками бывших гитлеровцев под дулами наших автоматов. Руки перебирают сырые прутья пожарной лестницы, ноги отталкиваются. Поднявшись вровень с балконом, дотягивается ногой - утверждает полступни на основе. Дотягивается рукой хватается за перила. Хорошо, что не пил, думает он, переваливаясь на балкон.
Адам сидит за секретером. Обложившись темно-коричневыми томами Маркса-Энгельса.
Александр производит шум по стеклу.
Адам поворачивает голову. Никаких признаков удивления. Откладывает авторучку. Впускает.
Запирает на шпингалет.
Его родители дома. Несмотря на толстый стенной ковер и добротную стену сталинских времен, доносится шум ссоры...
– Не обращай внимания.
Пузатую рюмку в ладони Александра наполняет коньяк. Его сотрясает озноб. Он долго держит алкоголь во рту.
– Театр абсурда продолжается. Теперь они решили, что я собрался жениться. Представляешь?
– Вполне. Однажды я тоже чуть не расписался. С девушкой Мамась, которая пыталась вытащить меня из пучины порока. Подали заявление, а через месяц кого я вижу во Дворце бракосочетаний? Мамашу. На наших глазах заявление порвала, клочки мне в морду. Заранее все знала...
– Воспоминание приятное, смеется.
– А ты на ком?
Если человек, как
– Ни на ком. Брак, тем более советский... Тошнит при мысли. Сто раз им это говорил, так нет же... Еще глоток.
– Лучше скажи, как поживает твоя Жанна Д'Арк?
– О, Жанна... Не белокурая, но бестия!
Адам сбрасывает халат с рубашкой и горделиво заглядывает за свое могучее плечо. Треугольник хорошо развитой спины исполосован - и не ногтями, как оно случается в порыве. Рубцами. Вздувшимися.
Александр ощущает на себе невольную гримасу сострадания. Вырывается бесхитростное:
– Но ведь больно?
Удовлетворенный смешок.
– Не больно она не умеет. Но ты попал в самую точку. Жанна девственница. Орлеанская целка. Нашего брата ненавидит.
– За что?
– В девятом классе насилию подверглась. Брутальному.
– Но ты же говоришь...
– Насиловали с сохранением плевы. Анально и буккально.
– Их что, было много?
– Трое. Гнались от остановки. Догнали перед самой дверью.
– А позвать на помощь?
– Кого? Мать умерла, отец не просыхает. Соседи бы не вышли, но обо всем узнали. Жанна предпочла позору муки.
– Так больно было?
– Per rectum? Говорит - как раскаленным прутом. Поклялась отомстить мужскому роду. А я всегда готов принять страдания. Не только за чужие грехи, но даже, так сказать, альтруистично. Были бы идеальной парой. Ты говоришь, советский брак. Но даже советские, они бывают разные. Одни совершаются на небесах, другие... Нет, серьезно? Дай совет. Жениться мне на Жанне?
– Нет.
– Почему?
– На нет тебя сведет.
– А если и? Как вопрошает автор про папашу Карамазова: "Зачем живет такой человек?" Она и внешне ничего, хотя в мордашке нечто обезьянье... Адам допивает коньяк, ставит бокал на круглый столик, с нижней его полки достает французско-русский словарь, а из него фотографию.
– Это выпускная. Постфактум...
По красоте с Аленой не сравнима. Кружевной воротничок. Скромная улыбка. Мелкие черты.
– С виду не скажешь.
– Невероятно, да? Изнанка и лицо. На котором еще ничего не написано. Но стоит прозреть, как открываются горы горя. В восемнадцать! А впереди еще вся жизнь...
На обороте от руки написано: "Моему ненавистному".
Александр уважительно вкладывает фото в темно-коричневый словарь, который при возвращении на место выталкивает немецко-русский. Под наружной поверхностью круглого столика, вместе с неизменными тюремно-серыми томами Федора Михайловича, укрыты раритеты. Тронутые плесенью, они со штампом спецхрана Академии наук. "Venus im Pelz". Переплетенная в телячью кожу "La philosophie dans le boudoir".