Фарландер
Шрифт:
— Тяжелый человек, — проворчал, провожая его взглядом, Нико.
— В пустыне такими и вырастают, — объяснил Эш. — Еe необъятная пустота наделяет их большим воображением. Я бы посоветовал тебе не задираться и никого не провоцировать. Особенно вот таких. А теперь идем. У нас еще много дел до обеда.
Пока чистили мулов и получали новую одежду, время полуденной трапезы уже миновало, так что пришлось довольствоваться остатками киша и рагу. Из столовой Эш сразу отвел Нико к общей комнате, где ему предстояло жить с другими учениками, и оставил
Оставшись один, Нико испытал неожиданно острое ощущение потерянности. Новая черная ряса показалась вдруг тяжелой и неудобной, к тому же от нее пахло сосновыми иголками. Несколько секунд он стоял, собираясь с силами, настраиваясь, как учил старик, потом решительно толкнул дверь.
Комната была большая, с каменным полом и потолком из полированных деревянных брусьев. Окна на противоположной стене выходили во двор. Вдоль другой стояли койки. Учеников было лишь двое, и оба сидели на кроватях. Один, с сосредоточенным выражением лица, зашивал дырку на рясе. На вид не больше пятнадцати. Белое белье висело на нем свободно. Второй лежал на спине и читал книгу. Примерно того же, что и Нико, возраста, с длинными, сияющими под солнцем волосами цвета соломы. Когда Нико вошел, оба, словно по команде, посмотрели на него.
Он неопределенно кивнул, поискал глазами незанятую койку и, обнаружив таковую, подошел к ней. Стоявший у ног сундучок был пуст.
— Привет. — Светловолосый отложил книгу, поднялся, прошел через комнату и протянул руку.
Прежде чем ответить рукопожатием, Нико несколько секунд смотрел на нее.
— Ты, должно быть, ученик мастера Эша, — сказал блондин и, заметив на лице Нико озадаченное выражение, пояснил: — Новости здесь разлетаются мигом. За обедом о тебе только и говорили.
— Понятно.
— Меня зовут Алеас, а того — Флорес. Он никакой не грубиян, не думай. Просто у него языка нет.
Словно в подтверждение сказанного, Флорес повернулся и широко открыл рот, демонстрируя отсутствие названного органа. Нико смущенно улыбнулся и отвернулся, пожалуй слишком поспешно.
— Нико, — представился он и принялся раскладывать нехитрые пожитки.
— Мы уже знаем. Мой мастер предупредил, чтобы я держался от тебя подальше.
— Твой мастер? — Нико поднял голову.
— Да, Бараха. Я так понимаю, что ты с ним уже познакомился.
— По-моему, твой мастер слишком быстро судит о людях.
— Он считает, что мы подеремся, ведь ты — мерсианец, а я — имперский, — объяснил Алеас, не спуская с Нико внимательных, умных глаз.
Пришлось ответить ему таким же твердым взглядом. «Имперский? То есть я стою лицом к лицу с врагом? Странно, но никакого ужасного впечатления он не производит».
— Ну, как оно?
— Извини?
— Не воротит? Ты ведь разговариваешь с мерзким маннианцем.
Нико ненадолго задумался.
— Нет, ничего такого. Сказать по правде, у меня сегодня голова раскалывается, так что какие-то выводы делать рано.
Алеас широко улыбнулся:
— Ладно, рад познакомиться.
Глава 10
БРОШЕННЫЙ
Нико старался как можно быстрее освоиться в новом окружении,
Кроме него, в монастыре было девять учеников, все мужчины. Причем женщинам, как ему рассказали, отнюдь не запрещалось вступать в орден — их просто не привлекали, а они сами себя не предлагали.
В общении все молодые люди пользовались Торгом, пересыпая речь словечками и выражениями из родных, более древних языков. Едва ли не первым, что Нико усвоил в монастыре и что немало его порадовало, был набор ругательств, многие из которых он услышал впервые.
Каждое утро молодые люди просыпались до первого света и шли в общую умывальню, которую делили с членами ордена, людьми сдержанными и молчаливыми. Потом все собирались в сумрачной — солнце еще не поднялось над восточными горами, — освещаемой свечами трапезной, где их ждал скудный завтрак из каши, сушеных фруктов и, по выбору, воды или чи. Никто не привередничал, поскольку в следующий раз за стол садились только вечером, к ужину. Спать нередко ложились голодными. Рошуны как будто поощряли воровство, тем более что кража еды не осуждалась, а пойманный с поличным неловкий послушник удостаивался лишь устного выговора.
Сразу после завтра начинались занятия. Остаток дня заполнялся наставлениями и поучениями, которые — по крайней мере у Нико, — влетая в одно ухо, тут же вылетали в другое. Смысл уроков зачастую оставался неясным, поскольку было непонятно, каким именно целям они служат. Облегчение приходило только с ужином. После изнурительных занятий сил хватало лишь на то, чтобы тупо поесть, не думая ни о чем, кроме койки.
Удивительно, но, хотя ученики и собрались сюда из самых разных уголков Империи, никакого напряжения из-за культурных и прочих различий не возникало. Тем не менее Нико, никогда не отличавшийся особенной общительностью, всегда был готов к худшему. Еще мальчишкой в школе он понял и хорошо запомнил, как старшие относятся к одиночкам с острым языком.
Здесь, однако, ничего подобного не происходило. Самые явные обидчики и задиры — здоровяк Санс, имевший на своей стороне преимущество физической силы, и колючий малыш Ардос, постоянно доказывавший что-то себе и другим, — по какой-то причине держались от него подальше. Поначалу Нико объяснял такую сдержанность обычной строгостью монастырской дисциплины, но уже по прошествии недели понял, что дело в другом. И эти двое, и все остальные послушники с почтением и даже опаской относились к Эшу, и тень такого отношения неизбежно падала па самого Нико, первого выбранного Эшем ученика.
Первые недели занятий оказались и самыми тяжелыми. Ореол славы, окружавший Эша и отражавшийся на Нико, в некотором смысле работал против последнего. Все заранее ожидали от него чего-то необычного, и он чувствовал себя обязанным поддерживать некую репутацию, абсолютно ничем не заслуженную и существовавшую только в представлении его товарищей, полагавших, что Эш выбрал ученика не просто так, а за некие особенные качества и способности. Сам же Нико ничего необычного в себе не находил и не понимал, почему Эш остановил выбор именно на нем, хотя и подозревал, что его способности тут совершенно ни при чем.