Фараон Мернефта
Шрифт:
Ближе к утру я решился опять съездить во дворец и узнать, не вернулись ли туда мудрецы с утешительными известиями.
Я сел на коня и простился с отцом; тот, измученный, весь в поту, держался твердо и продолжал защищать наши хлебные запасы от прожорливых грызунов. Гнев и злость кипели в моей душе при мысли о страшных убытках, причиненных нам проклятым чародеем; но, проезжая мимо нескольких еврейских домов, я с удивлением увидел, что в них царствовало полное спокойствие. Вдруг дверь одного из этих домов отворилась, и из него вышли два старых еврея. Увидев меня, они быстро скользнули в переулок и скрылись, но в голове моей блеснула одна мысль.
Я соскочил с лошади и стал стучать кулаком
— А, — воскликнул я, одним прыжком очутившись у жаровни, — вы защищаете себя от крыс, поганые твари?
Женщина и несколько мужчин, прибежавших со двора, хотели на меня броситься. Но я обнажил меч и, размахивая им во все стороны, закричал громовым голосом, что искрошу их всех в куски.
Трусы завыли от страха и попятились, а женщины разбежались. Тогда я захватил две корзины с травой и мешок с белым порошком и, выскочив на улицу, во весь дух поскакал домой с драгоценной добычей. Едва успев доехать, я громкими криками стал звать отца и, когда он прибежал, рассказал ему все, что видел у евреев.
Мигом принесли жаровню с горячими углями, отец бросил в нее горсть травы и немного порошка... Затаив дыхание, смотрели мы на клуб дыма, поднимающийся с жаровни, и — чудное дело — едва успел распространиться сильный ароматический запах, как крысы, мыши и жабы бросились бежать и с необычайной быстротой скрылись в свои неведомые норы. При виде этого даже не крик, а прямо рев восторга вырвался из груди каждого зрителя, люди полетели доставать жаровни и расставлять их повсюду.
Но я не стал дожидаться окончательного очищения нашего дома и, взяв с собой одну из корзин с травой и полмешка белого порошка, опять вскочил на коня и помчался во дворец. Там не произошло никакой перемены: мрачное отчаяние выражалось на всех лицах, а перед Мернефтой стояла депутация жрецов из города мертвых. В разодранных одеждах и с натертыми грязью лбами, они докладывали царю, что крысы наводнили склепы и мастерские бальзамировщиков и грызут мумии; весь город и храмы наполнены отчаянными воплями людей, которых охватывал ужас от одной мысли, что драгоценные останки их близких могут стать добычей нечистых животных.
Пот катился по мрачному лицу фараона, когда я пробился к нему сквозь толпу окружающих. Сложив мешок и корзину на ступень царского трона, я в коротких словах доложил государю о своем приключении. Чело Мернефты прояснилось и разгладилось.
— Ты достойный египтянин, — сказал он, — и велика будет твоя награда, если ты действительно нашел средство от постигшего нас бедствия. Подайте сюда жаровню.
Он приказал поставить перед собой принесенную жаровню с раскаленными углями, и я бросил на них траву и порошок. Как и у нас в доме, действие было поразительное: едва по комнате распространился густой и острый дым, противные твари бросились во все стороны,
Царь от радости захлопал в ладоши и обратился к жрецам города мертвых:
— Возьмите большую половину этой травы и порошка и отправляйтесь как можно скорее в храм. Мертвые составляют самое драгоценное наше сокровище и сами не могут защитить себя, — следовательно, мы должны позаботиться об их спасении.
Жрецы вышли с просиявшими лицами и у выхода встретили мудрецов, которые возвращались во дворец. Они также несли спасительную траву, хотя и в небольшом количестве. Царь приказал им разойтись по всем городским кварталам, раздать людям найденное средство и проконтролировать, чтоб курение было совершено по тем местам, где нашествие крыс грозило наибольшей опасностью.
Отдав эти распоряжения, фараон подозвал меня, заставил подробно пересказать, каким образом я отобрал у евреев траву и порошок, похвалил мою находчивость и мужество и вручил мне великолепный перстень со своей руки. Затем подошел царевич Сети, снял свое ожерелье и надел его на меня, сопровождая этот царственный дар благосклонными и лестными словами.
Радостный и счастливый, я поехал домой и, пустив лошадь шагом, наблюдал, как спокойствие мало-помалу воцарялось в городе.
Проезжая мимо палат Мены, я вспомнил о вчерашнем пире, так внезапно прерванном, и решился зайти туда, чтоб сообщить о средстве против крыс, если оно не было еще известно обитателям дома.
Я привязал лошадь к одному из огромных шестов с флагами, украшавших ворота, и вошел во двор, где беспорядок был еще так велик, что никто из прислуги меня не заметил.
Посреди двора люди разводили костер, а вокруг в разных местах лежали громадные кучи убитых гадов. Пробираясь между раздавленными трупами крыс, мышей и лягушек, я направился в парадную залу. Она была пуста и в самом разоренном виде, в одной из примыкавших к ней комнат я нашел Радамеса, который стоял на кушетке и походил на сумасшедшего. С пеной у рта и с выпученными глазами он дико кричал, размахивая оружием, но бегавшие вокруг него крысы и прокушенная их зубами щека показывали, что эта энергичная защита не достигала цели. Я пробовал заговорить с ним, но он, казалось, не замечал меня вовсе и продолжал кричать, топать ногами и размахивать мечом. Пожав плечами, я отвернулся и на другом конце комнаты увидал Смарагду, бледную как смерть и одетую еще в свое свадебное платье, которое было теперь оборвано и испачкано. Около нее стоял на коленях невольник, раздувая уголья в жаровне, а няня держала наготове небольшую корзинку с благодетельной травой.
— О, Нехо, — воскликнула Смарагда, — какая ужасная ночь!
— Теперь, благодаря богам, все кончено, — отвечал я, бросив сам траву на уголья. — Вижу, мудрецы успели побывать у тебя.
— Я получила эту траву не от них, а от одной старой еврейки, которая дала мне ее в благодарность за то, что я когда-то оказала помощь ее слепому сыну. Но посмотри, Нехо, что делается с Радамесом: он совсем сходит с ума. Попробуй поговорить с ним, — может быть, тебе удастся образумить его, меня он как будто не видит и не слышит.
Когда, благодаря дыму спасительного растения, животные окончательно исчезли, я подошел к храброму возничему фараона.
— Опомнись, Радамес! — громко крикнул я, тряся его за плечо. — Все прошло, нет уже больше ни крыс, ни лягушек... Перестань же размахивать мечом, эти твари не летают по воздуху.
Видя, что он не слушает, я схватил чашу, полную вина, и выплеснул ему в лицо все ее содержимое. Это заставило наконец Радамеса опомниться.
— Да... В самом деле, ничего больше нет... — пробормотал он и повалился на кушетку, даже не взглянув на молодую жену.