Факир против мафии
Шрифт:
— Да ты не стремайся, — успокоил его Халимон. — Босс — мужик с понятием, перетерли как надо. Я базарил, он слушал. Потом наоборот. То, что лоха пришили, говорит, правильно. Только надо было потом от тела избавиться. Менты тоже не дауны, сразу дойдут, за что Штыря пришили.
— Ну и че? — пренебрежительно пожал плечами Дашкевич. — Хрен ли они из этого выжмут?
— Менты умеют носами землю рыть, — тихо и холодно заметил Халимон.
Дашкевич слегка напрягся, и Халимон тут же сменил тон.
— Ладно, Дашко, — с прежней веселостью сказал
Дашкевич еще раз облегченно вздохнул, затем встал со стула и подошел к настенному шкафчику. Раскрыл дверцы и осмотрел содержимое.
— Коньяк кончился, — сказал он, не оборачиваясь. — Есть водяра. «Русский стандарт». Начислить по полтиннику?
— Че полтинник, можно и больше. Давай уже доставай.
Дашкевич взялся за бутылку, и тут за спиной у него раздался сухой щелчок.
— Это че? — не оборачиваясь, упавшим голосом спросил Дашкевич.
— Это смерть твоя, братела, — холодно сказал у него за спиной Халимон. — Босс приказал тебя убрать. Ты уж извини.
— Как это? — сказал Дашкевич дрогнувшим голосом, чувствуя, как все у него внутри холодеет. — Ты же сказал, что перетер.
— Перетер-то перетер, — подтвердил Халимон. — Только терка получилась не в твою пользу.
— Херня какая-то, — тихо прошептал Дашкевич. И затем, чуть громче: — Так, значит, босс приказал тебе меня завалить?
— Угадал, — вновь согласился Халимон. — Ты извини, братела. Как говорится, ничего личного. Ты же знаешь, я не могу не выполнить приказ.
— Но ведь мы сделали все, как нужно. Ты сам сказал, и тот терпила уже ничего никому не расскажет.
— Он-то не расскажет, — уныло согласился Халимон, — зато другие могут. Говорил я тебе: не трепи языком — на беду нарвешься. Вот и нарвался.
Халимон секунду помолчал, потом холодно произнес:
— Если будешь стоять спокойно, умрешь быстро. Ты знаешь, я хорошо стреляю. Обещаю выстрелить тебе прямо в затылок.
Дашкевич нащупал на полке кухонный нож и крепко сжал его в руке. Не медля больше ни секунды, он резко развернулся и, пригнув голову, бросился на Халимона.
Выстрел прозвучал сухо и отрывисто, как лай большого пса. Дашкевич почувствовал, как пуля обожгла ему голову, но не остановился, и в следующее мгновение острый столовый нож до самой рукоятки погрузился в мускулистую и неожиданно мягкую шею Сергея Халимона.
Под пристальным взглядом Турецкого помощник Елены Сергеевны Канунниковой Владимир Юдин — худощавый молодой мужчина с чернявой физиономией цыганенка — чувствовал себя неуютно. Турецкий не лез за словами в карман, он говорил жестко, без всяких церемоний, лишь изредка задумчиво растягивая слова и не забывая при этом смотреть на Юдина такими глазами, словно в них были вделаны маленькие рентгеновские аппараты.
— Значит, вы сейчас нигде не работаете?.. — протянул Турецкий, разглядывая Юдина, как зоолог разглядывает маленького зверька, попавшегося в ловушку.
Юдин вежливо
— Нигде. Видите ли, Александр Борисович, после смерти Елены Сергеевны я долгое время был сам не свой. — Он потупил глаза и с деланным смущением добавил: — Скажу вам прямо — эта беда сильно подорвала мое здоровье. Я даже вынужден был пройти специальный курс лечения…
Турецкий нетерпеливо качнул рукой:
— Я знаю, что вы пьете. Следователь, с которым вы беседовали, рассказал мне о вашем «способе лечения». У вас что, был запой?
— Ну почему же запой? — обиженно ответил Юдин.
— Что же тогда помешало вам устроиться на работу?
Юдин вздохнул и ответил:
— Нервы. Нервы помешали. В первую неделю после… после той трагедии меня сильно мучили бессонницы. А если всю ночь не спишь, то какой из тебя работник к утру? Вот я и решил сперва подлечиться, попить таблетки, разные успокаивающие травки и так далее…
Турецкий едва заметно усмехнулся.
— Ну и как, помогло? — спросил он.
— Пока не очень. — Юдин слабо улыбнулся: — Но, по крайней мере, сейчас я уже не ворочаюсь всю ночь, мне удается забыться на два-три часа… Иначе бы я давно сошел с ума.
Юдин изобразил на лице нечеловеческое страдание, однако Турецкий, казалось, не обратил на это никакого внимания.
— Где вы были в день смерти Канунниковой и ее мужа? — строго спросил он.
— Дома, — ответил Юдин. — Видите ли, Александр Борисович, до шести утра мы все сидели в штабе, а потом стали разъезжаться по домам. Настроение у всех было отвратительное. Помнится, я даже хотел заехать по пути в какой-нибудь бар и напиться, но передумал.
— Почему?
— Слишком сильно устал и хотел спать. Около семи часов утра я приехал домой, умылся, разделся и лег в постель. Спал я часов до трех, а потом меня разбудил телефонный звонок.
— Кто звонил?
— Председатель правления нашей партии Дубинин. Он рассказал мне о том, что случилось. После этого я… — Юдин поднял руку и мучительно потер пальцами смуглый лоб. — Простите, я плохо помню… — пролепетал он. — У меня в голове все смешалось и… О господи, я не знаю… Я чуть с ума не сошел от горя. Вам, разумеется, трудно в это поверить. Ведь мы не были с Еленой Сергеевной ни родственниками, ни близкими друзьями… Но уверяю вас, что это правда.
Юдин замолчал и опустил взгляд, принявшись с усиленным вниманием разглядывать свои худые, смуглые руки, лежащие на коленях.
Во время беседы со следователем Владимира Юдина мучила одна неотступная мысль: как бы поскорее распрощаться с хозяином кабинета (а беседа проходила в кабинете Турецкого), покинуть эти страшные стены, добраться до машины, открыть бардачок и…
Тут Юдин представлял, как «Баллантайнс», к которому он пристрастился в последние недели, горячей волной прокатывается по пищеводу и как эта горячая спасительная волна, поднявшись к голове, нежно окутывает мозг, заставляя его позабыть о проблемах и страхах — хотя бы на время.