Фацеции
Шрифт:
иногда смеется над живыми людьми. Но пасквилей на них не
сочиняет. Гуманисту, привыкшему при перестрелке инвективами
не стесняться решительно ничем, кажется вполне естественным
приемы пасквиля перенести и в новеллу. Наряду с чудесами это
– вторая черта «Фацетий», уклоняющаяся от традиций типично
городского жанра. Та обязана своим происхождением
куриальной обстановке, эта – гуманистическим литературным
приемам.
Несмотря
характера, «Фацетий» в целом нисколько не компрометируют
городской литературы. Ни краткость, ни своеобразие латинской
формы, ни шаблонность эпитетов не мешают самому главному.
В «Фацетиях» и типы и образы резко запоминаются.
Выпуклость их создается не эпитетом, а либо диалогом, который
при всей лаконичности дает представление об особенностях
человека, либо выразительностью эпического приема. Поджо
умеет рассказать эпизод так, что всякие эпитеты, особенно
отрицательные, становятся излишни, и, если бы он был
настоящим художником, он бы это понял. Но Поджо не
художник. Он стилист. Это определяет своеобразие «Фацетий».
Поджо вовсе не собирается протягивать руку к лавровому венку
Боккаччо. Он пробует новый стиль, сообразно той особой
задаче, которую он себе поставил. У него цель вполне
определенная. Он хочет забавлять. Он насмехается над
пороками и недостатками, и хотя у многих фацетий имеется
морализирующая концовка, представляющая иногда изящный
латинский афоризм, но всегда шаблонная и скучная по
содержанию и часто совершенно ненужная, стремится он не
исправлять нравы, а смешить. Этой цели он достигает вполне,
ибо в эту точку бьет у него все – и типы, и ситуации, и диалог.
Жертвы его сатиры – те же персонажи, что и в новелле,
представители классов и профессий, которые враждебны или
неприятны буржуазии: рыцари, крестьяне, чиновники и
духовенство. Но коллекция духовных лиц у Поджо гораздо
богаче, чем в новелле. Кроме монахов всех орденов и
священников папский секретарь сделал предметом смеха многих
высших представителей церкви. Епископы и кардиналы,
антипапы и папы – если, конечно, папа уже умер – так же
37
остроумно и порою беспощадно высмеиваются, как последний
крестьянин. И самая вера католическая, которой служит вся эта
разноцветная рать «лицемеров», подвергается поношению без
всякой сдержки. Обряды и таинства церкви, над которыми
гримасничают, не ощущая никакого благоговения, божье имя,
всуе упоминаемое, явные насмешки над богом,
друзей», глумление над реликвиями и их происхождением никак
не вяжутся с представлением о Поджо как о человеке глубоко и
искренне религиозном. Недаром в эпоху католической реакции
«Фацетии» в числе других книг, «вредных» по содержанию,
обновили папский Индекс. И недаром даже за границей через
сто лет после «Фацетии» имя их автора в устах защитников
католической религии было синонимом безбожника 10.
Инквизиторы понимали в этих вещах толк. Лишь почти
неограниченная свобода слова, царившая при широком и
просвещенном папе Николае V, дала возможность «Фацетиям»
получить распространение и завоевать популярность. Папа и
сам охотно читал книгу своего друга, весело над ней смеялся и
не находил в ней ничего предосудительного. И читали ее все
современники, знавшие по-латыни, – а кто тогда не знал латыни
в кругах сколько-нибудь зажиточной буржуазии! И читали в
подлиннике или в переводах люди следующих поколений. И
читают сейчас. И будут читать 11.
10 В эпоху религиозных войн во Франции в 1549 году монах из монастыря
Фонтевро, Габриэль де Пюи Эрбо, один из публицистов воинствующего
католичества, обвинял Боккаччо, Поджо, Полициано, Помпонио Лето, Клемана
Маро и Рабле в том, что они хотели восстановить язычество.
11 К сожалению, я совершенно лишен возможности сколько-нибудь
обстоятельно коснуться интереснейшего вопроса о литературном наследии
«Фацетии». Влияние книги сказалось очень быстро. Уже немного лет спустя
Мазуччо превратил в новеллу фацетию «Исподни минорита», и можно сказать с
уверенностью, что не было с тех пор в литературе Ренессанса ни одного
сборника новелл или фацетий, которые не использовали бы материала Поджо. И
в Италии, например в «Дневнике» Полициано, приписывавшемся раньше
Лодовико Доменико, и за Альпами, например в «Фацетиях» Генриха Бебеля, и
где угодно – всюду фигурируют понемногу сюжеты и персонажи Поджо. Даже в
Россию дошли через Польшу отклики нашей веселой книжки. О них могли бы
рассказать многое исследователи русской беллетристики XVI–XVII веков. И
потом, сколько раз сюжеты Поджо превращаются из материала, художественно
обработанного крупнейшими мастерами (Рабле, Лафонтен), в беззаботно
мигрирующий фольклор. И возвращаются в литературу обратно. Вопрос,
который тоже ждет своего исследователя.