Евпраксия
Шрифт:
— Подумать только, такая сильная женщина, а родила какого-то журавлёнка! Я его видеть не могу, он меня бесит! Род Штаденов с ним прекратится!
Графиня Гедвига не всегда терпела напрасные упрёки и выпускала коготки.
— Зачем ты меня выбрал? Мы с тобой родня в четвёртом колене. Вот и пожинай увядание рода.
— Что ты говоришь напраслину? А Людигер Удо, этот будущий победитель турниров, разве не наш сын?
Маркграф безнадёжно махал рукой, уходил в трапезную, там выпивал кубок рейнского и взбодрённый возвращался на плац, где в это время с Генрихом занимался старый оцта и бывалый воин Карл.
— Скажи мне, верный Карл, преуспеет ли когда-нибудь наш журавлёнок в военной справе?
— Ваша светлость, ваш сын во всём преуспеет, когда придёт час, — довольно уверенно отвечал Карл.
— Я поверю тебе, когда увижу хоть что-нибудь из рыцарских задатков Длинного. Учи его, учи, старый лентяй! — И Удон садился на большое, грубой работы кресло под деревом, нацеливал свирепые глаза на сына и нетерпеливо ждал, когда тот поднимет меч.
Но Генрих, который стоял в девяти шагах от отца, вместо того, чтобы заняться с Карлом фехтованием, взялся ковырять мечом землю между камнями. Увидев такое кощунство над святым оружием графа Экберта, доставшимся Удону в наследство, он потерял над собой власть.
— Защищайся, негодный мальчишка! — И, обнажив меч, грозно двинулся на сына.
Однако Генриха грудью защитил отважный Карл.
— Ваша светлость, помилуйте! Дайте нам срок, и мы будем биться на равных с любым рыцарем!
Маркграф заскрипел зубами и убрал меч в ножны. Он слишком дорожил своей честью, чтобы размахивать в гневе мечом перед отроком. Покидая плац с низко опущенной головой от тяжёлого разочарования в старшем сыне, ом вспомнил о младшем Людигере Удо, и на сердце стало ещё тяжелей. Людигер подрастал при матери Удона графине Иде. Отдали его на воспитание бабушке не случайно, а по её жёсткому требованию. Лет пять назад старая женщина сказала:
— Вы, Штадены, получите в наследство моё состояние, замок и земли только в том случае, ежели внук мой Удо вырастет при мне.
Маркграф Удон было взбунтовался. Но мать усмирила его:
— Ты забыл, что у меня есть ещё внучка? Всё ей оставлю, ежели не будет по-моему. А теперь уходи, неблагодарный, с моих глаз.
Удон хорошо знал свою мать. В гневе ома была неукротима, и сам он унаследовал её норов до предела. И маркграф смирился с требованием матери, отправил любимого сына Людигера в замок Экберт.
Наступил 1080 год. Маркграф Штаденский с отчаянием признался в поражении: ему не удалось воспитать из тщедушного Генриха отважного рыцаря. И Удон решился на другую крайность. Он счёл, что для сына нужно найти сильной крови невесту. «О, если я найду ему хорошую самку, потомство будет достойным имени графов Штаденеких», — часто повторял Удон. Однако и этой цели Удону не удалось достичь. Сколько он не перебирал имён известных ему князей, графов, ни у кого из них не было дочери, достойной стать женою его стана, ни одна не давала надежды на сильное потомство. А ежели у кого и подрастала крепкая девочка, то по канонам веры брак с нею мог быть осуждён, как греховный, ведущий к кровосмешению.
Как бы потекла далее судьба будущего маркграфа Генриха, никто не мог предсказать, если бы не счастливый случай, как показалось Удону. На Рождество Христово приехала в замок Штаден вдова великого князя всея Руси Святослава Ярославича княгиня Ода. После смерти мужа она через год вернулась
Княгиня Ода, дочь графа Липпольда Штаденского и графини Эльсторн, племянница императора Генриха III по отцу и папы римского Льва IX по матери, была неутомимая, смелая и умная женщина. Ей было около пятидесяти лет, а она жила по законам двадцатилетней девицы. Появившись в Штадене и увидев своего племянника Генриха, она по-русски запричитала:
— Господи, какой же ты болезненный да хилый! Что с тобой делать, как силушкой налить, как выпрямить? — Ода помяла косточки Генриха в своих крепких объятиях. — Нет, нет, таким тебе быть не должно. — И спросила маркграфа: — Братец любезный, искал ли ты своему чаду невесту в восточных землях?
— В каких землях? В Польше, в Богемии? Нет, не искал, — ответил Удон.
— Господи, какие Польша, Богемия! — рассердилась Ода. — На великой Руси — вот где есть невесты для Генриха!
— И кто они, дворовые девки? — в сердцах спросил Удон, потому как бесцеремонность Оды ему не понравилась.
— Однако и дворовые девицы там хороши. Да я твоему наследнику княжну посоветую засватать.
— Княжну? Ну говори, — миролюбиво ответил Удон.
— Истинно княжну. И дочь великого князя к тому же.
— Она не уродина, не перезрелая дева?
— Окстись, братец! — чисто по-русски ответила Ода.
— Ну так поведай! Да садитесь все к столу. И ты, сын, садись, — распорядился Удон. Как все уселись, сказал: — Слушаем тебя, княгиня Ода.
— Она ещё отроковица, предпоследнее дитя князя Всеволода и княгини Анны, внучка великого князя Ярослава Мудрого.
— Но чем она тебя удивила? — спросила графиня Гедвига, зная излишнюю восторженность Оды.
— О боже! Она огонь и соловей, и ангел, и бесёнок, и умная головушка! Всего в ней вдоволь, потому и удивляет. Ей тринадцать лет, и если мы её привезём и год-другой она обвыкнется, речь нашу познает, тогда. — Ода захлопала в ладоши, — тогда, как на Руси, мы будем кричать жениху и невесте «Горько!».
— Остановись, Ода, остановись! — потребовал Удон. — Лучше скажи толком: сколько у великого князя сынов, дочерей?
— Ещё две дочери и два сына. Но княжата, думаю, вас не волнуют, а дочери... Старшая Анна-Янка была просватана за византийского царевича Константина. Они многажды виделись в Киеве, полюбили друг друга, но когда после сговора он вернулся в Константинополь, его насильно постригли в монахи. А средняя дочь замужем тоже за византийским царевичем. Вот и всё.
— Крепко ли сидит на троне князь Всеволод? — спросил Удон.