Ева

Агушин Никита

– Все, что тебе сказали тогда в участке – правда. Они не пытались оклеветать твою дочь.

Рая закрыла глаза и спрятала лицо в ладони. Как это страшно, хоронить единственного ребенка. Еще страшнее, когда его скелеты выбираются из шкафов и преследуют тебя.

– Какой позор… Господи, почему ты забрал ее, а не меня? Почему я должна жить с этим?

– Ему не стоит этого знать, – продолжила Авдотья, – он все еще очень любит маму. Он потерял слишком много. Не нужно отбирать у него хотя бы это…

Старухи молчали. Никто не решался сказать ни слова. Только тени еле слышно всхлипывали, причитая что-то себе под нос.

Слабое освещение луны пробивалось сквозь

тонкую грань между темно-синим ночным небом и бесконечной водной гладью, и стремились в глубину морской пучины. Но бесконечная тьма полностью поглощала любое свечение, не оставляя ни капли жизни внутри себя. Только бесконечная пелена смерти…

В промежутке между небом и водой распахнулась белая дверь.

Безмятежность водной глади нарушилась. Лунное отражение исказилось волнами, лучи света заплясали от колец, бежавших по воде. В центре этого внезапного хаоса оказалось тело, стремительно погружающееся в воду. Евгений открыл глаза и увидел дрожащий лучик, который медленно отдалялся от него. По телу пробежала дрожь, и все его мышцы сковало холодом. Этот холод был холоднее, чем взгляд его отца. Он был ему знаком. Приняв, что биться против него бесполезно, он продолжал медленно погружаться в океанскую пучину, заточенную в этих глазах.

Медленно распахнулись черные ресницы, и в лучах рассвета заблестела слезинка в холодных голубых глазах.

Евгений открыл глаза. Всего лишь сон. Медленно поднявшись, он сел на кровати и посмотрел в окно. Алые лучи солнца пробирались в комнату сквозь ветви деревьев за стеклом. В воздухе пахло гарью. Парень поднялся с кровати и направился к выходу из комнаты, но на полпути острая боль в колене решила остановить его планы. Остановившись у шкафа, он стиснул зубы в недоумении. Прихрамывая, он все-таки продолжил путь.

На кухне бабушка вовсю жарила оладьи. Хотя скорее сжигала до углей. Треск масла на старенькой маленькой металлической сковороде оглушал все остальные возможные звуки.

– Ты встал? – Старушка стояла в желтом фартуке, уперев руки в боки, держа в одной из них деревянную лопатку.

– Нет, лежу еще, не видно, что ли? – Лохматый Евгений пошел дальше до ванной.

– Ты мне не ерничай, сейчас как заряжу по шее… – бубнила бабка в ответ, но, поняв, что ее никто не слушает, остановилась, – есть будешь? – спросила бабушка Рая, когда внук вышел из ванной.

– Нет.

Парень удалился в свою комнату. Чувство голода давно не приходило к нему. Изредка по ночам, он заглядывал на кухню и ел, что под руку попадется, дабы просто не умереть от голода. Такая процедура прошла этой ночью, так что беспокоиться не о чем.

Ритмичное тиканье часов заполнило собой все пространство комнаты. Ни единого звука более. Терпеть эти звуки с каждой секундой было все более и более невыносимо. До следующего дня оставалось всего сорок четыре тысячи восемьсот шестьдесят два тика. Сорок четыре тысячи восемьсот шестьдесят один. Сорок четыре тысячи восемьсот шестьдесят. Сорок четыре тысячи восемьсот пятьдесят девять…

– Восемь, семь, шесть, пять… – Женя стоял лицом к стволу березы с прижатыми к глазам ладонями, – четыре, три, два, один! Кто не спрятался, я не виноват!

Мальчишка развернулся и мигом отбежал от дерева. Женя оглядел двор по периметру, в надежде, что заметит Маму за первым попавшимся кустом. Но не все оказалось так просто. Он побежал вокруг белых стен дома, чуть не споткнувшись об порог крыльца, но снова никого не обнаружил. Наверное, теперь мама решила играть серьезно! Значит, нужно ее искать в более серьезных местах. Тогда мальчик устремился в сторону небольшого старого и захламленного сарайчика. Но его дверь была заперта, а в разбитом окне виднелась только темнота и пыль. Может быть, она спряталась в палисаднике, среди цветов? Она

же такая красивая и цветущая, что без проблем может слиться с кустами роз! Женя добежал до сеточного забора зеленого цвета и вцепился в него своими маленькими ручками. Он стал внимательно вглядываться в ароматные кусты. Как бы он ни старался, он не мог разглядеть ни одного цветка, который был таким же красивым, как его мама. Может, потому, что все розы хоть и очень красивые, но очень недружелюбные. Их нельзя обнять, а если попробуешь, напорешься на острый шип. Нет, маме точно здесь делать нечего. Но где же она тогда спряталась?

Где-то за его спиной раздался шепот. Женя вскочил и побежал на звук. Маленькие ножки побежали в сторону клумбы с розами, прямо под окном на кухне. И снова никого.

– Ладно, я сдаюсь! Я не могу тебя найти, мама! – звонкий голосок пронесся по двору. Но в ответ тишина. Мальчик выбежал на центр двора и снова воскликнул о своем поражении. Снова никого. Почему никто не отвечает? Мама больше не будет с ним играть? Или она пропала? На глазах невольно заблестели слезки, но тут снова раздался шепот, и снова со стороны роз. Женя прокрался к ним на цыпочках, но вновь никого не обнаружил. Вдруг из открытого окна на кухне снова послышался голос. Мальчик свел брови к переносице и злобно пошел в дом.

– Мама, мы же договаривались, в доме не прячемся! – Злобно кричал мальчик. Внезапно из кухни вылетел силуэт бабушки. Очень резкий и страшный.

– Цыц! Тихо! – Ее лицо стало еще злее, чем обычно. Оно скривилось в такой безобразной гримасе, а оттенок кожи напоминал желчь, – мама по телефону говорит. Ей срочно позвонили. Иди поиграй сам.

Бабушка вновь удалилась на кухню.

Женя был очень напуган, и, кажется, даже не дышал. Он просто попятился на цыпочках, к входной двери. Прикоснувшись к белой деревянной поверхности, он оперся на нее, и в тот же миг дверь раскрылась, и мальчик провалился вниз…

Тридцать девять тысяч четыреста двадцать семь, тридцать девять тысяч четыреста двадцать шесть, тридцать девять тысяч четыреста двадцать пять…

Глава 4. Гром

Белоснежные облака на небосводе бежали так, будто это кто-то разлил молоко на стол, и теперь оно растекается по всей поверхности. К облакам стремились верхушки тополей. Они были такие высокие, что их трепещущие листья казались крохотными зелеными точками. Мимо них пролетали голуби, стремительно спускаясь к земле. Там уже они зарывались в траву и клевали всю мелочь, что попадется в клюв. Легкий ветерок колыхал сероватые шарики одуванчиков. Они, словно сотни звездочек, рассыпались на зеленом ковре крохотного двора, среди отцветших яблонь. После дождя на улице веяло свежестью. Легкая прохлада приятно окутывала нежностью с ног до головы.

Жаль, что запах от деревянного, покосившегося уличного туалета был куда острее, перебивая все прелести утренней погоды. Но это не так критично. Если дышать реже, то можно насладиться мимолетностью бытия между каждым вдохом. Чем и занимался Евгений, держа в руках кастрюлю с не менее вонючими помоями. В облезшей белой посудине с горелым дном красовались иссохшие блины, блестящие от толстого слоя масла, мертвенно-серые и не обглоданные кости курицы и бледные куски сухого хлеба, накрытые тонким одеялом из изумрудной плесени. Все это плавало в прокисшем вонючем курином бульоне. Держа в руках эту вонючую кастрюлю, женя чувствовал жир на кончиках своих пальцев. Он будто сочился изнутри и растекался по ладони, такой холодный и липкий. Смотря на это, жмурясь, Женя надеялся на благоразумие Чапы, что есть такое она не станет. Да только ничего другого, видимо, не осталось, и теперь они оба обязаны питаться только помоями.