Это я, Катрина

Чернов Сергей

Главное — стрелки перевести. И опять-таки: а в чём я неправа?

Не вижу его лица, он за спиной стоит, но явно улыбается. Гладит меня по голове — неожиданно это действует успокаивающе — и напоследок чуть дёргает за волосы. Не знаю, как он это делает. Но оставляет меня в умиротворённом состоянии.

8 сентября, понедельник, время 10:30.

Подмосковная лечебница «Пурпурная лилия»

(собственность ордена Варвары Илиопольской).

Распахивается

дверь в мою двухместную палату, где я благоденствую одна, лёжа на кровати. В проёме замирает и таращится на меня дама в изрядном возрасте. Я бы даже сказала: Дама. Прямая, словно трость, которая тоже присутствует. Высокая. Неисчезнувшая под грузом лет талия внушает подозрение о наличии старорежимного корсета. Закрытое тёмное платье в пол, шляпка и седые волосы. И что здесь надо прошлому веку? «Прошлый век» с видимым усилием отмирает:

— Девочка, может быть, ты поздороваешься и поможешь мне уложить вещи? — еле заметный наклон головы в сторону баула и саквояжа, стоящих за ней. — И пожалуйста, прими благопристойный вид!

Меня что, с порога записывают в бесплатную прислугу? О, Катрина умеет ставить подобных персонажей на место.

— Мадам, я гляжу, вы только с виду дворянка. Мадам, вы первая должны поздороваться и представиться. Это вы пришли ко мне, а не наоборот.

Непринуждённо меняю ногу. Дама опять каменеет лицом. А чё такого? Интенсивные физические нагрузки мне противопоказаны, но упражнения на гибкость никто не запрещал. Поэтому я решила зря время не терять. Вот с девяти часов и не теряю. Сейчас правая нога меняет левую и прижимается к ключице. Такой лежачий шпагат. Почему бы и нет? Я в шортиках? И что?

— Я уж не говорю о том, что вы даже не постучали. И кто только вас воспитывал? Надо бы выговор им выписать. Розгами на конюшне.

Дама открывает рот и тут же закрывает, потому что её надменные глазёнки замечают ещё одно важное обстоятельство. Я под капельницей и встать физически не могу. Иглу вытаскивать имеет право только медсестра. До обеда Моё Высочество обездвижено.

Непримиримо поджав губы, с видимой натугой волочит свою поклажу к свободной половине палаты. Но, вероятно, последнее слово страстно желает оставить за собой:

— Девочка, твоя смазливая внешность не даёт тебе права…

— На самозащиту? — максимально логично завершаю её фразу.

Старорежимная мадам снова поджимает губы (они настолько бесцветные, что заметить их эволюции — незаурядная задача) и затыкается. Надеюсь, надолго. А если нет, то у меня никогда не заржавеет.

Всё-таки упрятали меня в больничку. В субботу врач в клинике поглядел на мои анализы и забеспокоился. Вида, в силу профессиональной выучки, не подавал, но настоятельно рекомендовал госпитализацию. Кто я такая, чтобы спорить со специалистом? Тем более дело напрямую связано с моим драгоценным здоровьем. Да и родители не позволят манкировать такими советами.

Выдавила из него причину.

— Видимо, здорово вас накачали хлороформом. Сразу мы недооценили полученную дозу. У вас чрезвычайно крепкий организм, Молчанова, мы обманулись вашим внешне

бодрым самочувствием.

Вот так вот! Оказывается, самочувствие у меня только внешне бодрое. С-сука Прохоров! Так что воскресенье пришлось посвятить обзвону друзей и сбором тревожного чемоданчика.

10 сентября, вторник, время 10:51.

Лицей, урок физкультуры.

— Почему Молчанова отсутствует? — физкультурник окидывает строй строгим взором и замечает потерю бойца.

Обращает взгляд на Ледяную, и строгость немедленно изгоняется терпеливым ожиданием. Королева величественно делает микроскопическое движение головой: из шеренги немедленно выскакивает секретарь-староста Дима:

— Её Высочество изволит пребывать в лечебнице со вчерашнего дня. Срочная госпитализация, Владимир Семёнович.

Учитель равнодушно пропускает мимо ушей нарушение общепринятых правил. Всегда так делал, в отличие от некоторых коллег, которые долгое время морщились. Кое-кто даже пытался протестовать. Протесты прекратились, когда до преподавательского корпуса дошло, насколько веселит их реакция ехидных лицеистов.

Несколько секунд физкультурник укладывает полученную информацию в голову, затем жалуется классу, что получается плохо:

— Понимаете, друзья мои, у меня как-то не стыкуются эти два понятия: Молчанова и госпитализация.

— Почему же, Владимир Семёныч? — немедленно встревает Паша, глаза которого начинают блестеть, как обычно при виде вдохновляющих перспектив. — Запросто стыкуются. Её Высочество легко может отправить на госпитализацию кого угодно.

— И даже в морг, ха-ха-ха! — Яша Зильберман так засиял от собственной шуточки отчётливо чёрного цвета, что привлекает всеобщее радостное внимание.

Он взвывает от восторга и валится на пол в истерике, когда Паша завершает его мысль:

— И там снова попадёт ей в руки. От Её Высочества так просто не избавишься. Даже смерть не спасение. Доберётся до самых печёнок, — глубокомысленно изрекает он.

Безудержно веселятся все, даже лицо Ледяной освещается улыбкой. Нечастое зрелище. Но определить точно главный источник затруднительно. То ли искромётный юмор Яши с Пашей, то ли приступ гомерического хохота Зильбермана.

Невольно разбирает и физкультурника. Так надолго, что он решает продолжительное и всеобщее веселье засчитать за полноценную беговую разминку.

Урок химии после обеда. Ледяная.

Обед прошёл не так весело, как физкультура. Да и на физкультуре мы с Семёнычем чувствовали себя так, словно нас руки лишили. Ловлю себя на том, что постоянно поворачиваю голову в сторону Даны и натыкаюсь взглядом на пустое место. Как же это плохо, когда не с кем перебросится даже словом. Останавливаю тяжёлый вздох и концентрирую внимание на объяснениях химички…

Глава 2

Больные и здоровые