Это всё Она
Шрифт:
Интерес не трудно угадать. На уровне интуиции. Причем интерес такого плана… Хм, как бы объяснить: когда ты точно знаешь, что между вами ничего не будет, но в какой-нибудь параллельной вселенной… Возможно, тоже ничего не было бы. Но, тем не менее, есть мужчина, есть женщина и множество воображаемых вариантов развития событий. Которым никогда не суждено сбыться. Ибо… Ибо дальше чем на «посмотреть» я никогда не думаю.
Как же это правильно назвать?
И снова лифт. И снова улица. И снова я думаю о том, как быстро заканчивается сигарета.
У него из заднего кармана джинсов торчит тысячная купюра и вот-вот выскользнет и достанется какому-нибудь счастливчику. Мне бы этого не хотелось. Досадная мелочь, способная подпортить настроение.
А как обратиться? Окликнуть: «Эй, мужчина!»
У нас нет ни одного вежливого обращения к незнакомым людям. Сударь? Ахах… Господин? Ну-ну. Мистер? Не в этой стране. Вот и остается безлико-хамское: «Эй, мужчина!» Нет, только не это.
Догоняю молчаливого приятеля по перекурам и увеселительным прогулкам в лифте и осторожно дотрагиваюсь до его плеча с деликатным: «Извините».
Он оборачивается, на секунду замирает, и его брови удивленно ползут вверх. Нежданчик, согласна. Не по сценарию.
— Да? — наконец слышу его голос. Не бархатный, без приятной хрипотцы и особенных модуляций. Обычный мужской голос.
— У вас там сейчас денежка выпадет, — предупреждаю, индифферентно разглядывая воротник его куртки. В глаза — неловко, что ли.
— Хм, — он хлопает себя по карманам. — Простите? — не понимает.
— Эмм… — черт, как бы не захохотать в голос. — Джинсы. Там, — и киваю на его ботинки. Ну, а куда еще?
— Да? — он так засмущался, что окончательно растерялся. — Я не…
— Задний карман, Кэп. Деньги. Сейчас выпадут, — и широко улыбаюсь. Ну вот, сдала себя с потрохами. Практически каминг-аут.
Он спохватывается, бессознательно ощупывает себя в указанном месте — на лице просветление. Перекладывает несколько купюр в потайной карман куртки. И тут еще больше смущается — на щеках обозначается румянец. Тихо:
— Кэп?
— Ага, Кэп Очевидность, — салютую и многозначительно смотрю на свои ноги. За секунду до этого он снова как бы невзначай мазнул по ним глазами.
И тут до него доходит… Он смеется. На щеках обозначаются ямочки. Его жене повезло.
И я знаю, как это называется. Симпатия. Мы могли бы стать друзьями. Тоже в какой-нибудь другой жизни.
— Опять пристаешь к чужим мужикам? — пробирающий до мурашек шепот на ухо. Поцелуй в щеку, дыхание в шею. Родное, но до сих пор волнующее.
— Ага, — киваю. — Меня же нельзя оставлять одну, без присмотра. Сразу пристаю к чужим мужикам.
— Негодяйка, — рука по-хозяйски ложится на талию, и вот я уже прижата к теплому боку. — Какие планы?
— Я уже всё, — пожимаю плечами.
— Отлично, — и еще один поцелуй в щеку. — В магазин зайдем? Принцесса просила купить ей какой-то новый «киндер сюрприз».
— Оу, ну это важно, — соглашаюсь. — Что на ужин хочешь?
— Да по фигу… Кстати, у нас страховка на машину заканчивается.
— Бли-ин… Плюс масло поменять.
— Нет, а должна была?
Мы не спеша идем в сторону супермаркета, держимся за руки и говорим о чем-то очень незначительном для посторонних, но очень важном для нас.
И я точно знаю, как ЭТО называется…
Любовь.
Just wanna be a woman
Так устала…
Так устала играть заученную роль. Сто раз уже отработанную, вымученную, каждым словом выверенную. Правда только в том, что искренности там ноль. Меня там нет. А где я?
Да черт его знает.
Ах, эти чудные пробки. Впереди ряд машин, позади — не меньше. Вереница страждущих, желающих попасть из точки А в точку Б. Застрявших в пути, на промежутке между вчера и завтра, объединенных узостью дороги, не позволяющей проскочить, проехать, пролететь. Мы вынуждены мигать фарами, пялиться на стопари впереди стоящей тачки, злиться, поглядывая на часы… И стоять.
А у меня глаза болят. От мрачного низкого неба, ненатурального света слишком ярких, режущих сетчатку глаза фонарей, от встречных фар… Я прищуриваюсь, пытаясь не потерять фокус, но он уплывает. Как-то немного страшно, потому что еще идет снег — дворник шуршит, но помогает плохо. И в пробке, в общем-то, нестрашно, а вот потом… На открытой дороге, где повороты… А я почти ничего не вижу — пелена. Мутная. Ужасно болят глаза.
Болит голова. От ненужных, непрошенных мыслей. От них поджимается сердце, тревожно бьется, и хочется просто выйти из машины, хлопнуть дверью и пойти пешком. Через рельсы, в обход всех правил, к реке. Темной, одинокой, неустанно бормочущей таинственную песню вечности. Замереть. И смотреть уставшими, покрасневшими глазами на корабли. И думать… Поможет ли побег?
Но разве от себя убежишь?
Нет. Этот яд — горький, желчный — он в тебе, в крови, в каждой клеточке и даже где-то на уровне ДНК. Но тебе кажется, что от этой отравы можно избавиться. Одним усилием воли.
Ты же сильная девочка, правда? Все так говорят.
Все.
Они ведь тебя знают лучше, чем ты сама себя.
Да и повода сбегать нет. Объективного, того, что сойдет за оправдание. Ведь всегда нужны объяснения: почему? зачем? к кому? куда?
Вот и продолжаешь сидеть в теплой машине, щуриться от ненавистного искусственного света и слушать музыку. Она немного спасает положение. Отвлекает. Наверное.
Тоска. И некому, абсолютно некому рассказать. Каково это — когда тебя нет. Когда себя потеряла и не чувствуешь. Когда растворилась в делах, в чужих эмоциях. В ответственности и обязательствах.
Как-то… Как-то я попробовала поделиться перекипевшим и известью осевшим на сердце с близкой подругой. Не поняла. Удивилась. «С жиру бесишься». А я ей поверила. Так и есть. Не может что-то болеть и ныть под грудиной у человека, у которого есть то, чему другие завидуют.
И вот я уже захлебываюсь виной — за то, что не ценю. Не ценю то, что имею. Бессовестная.