Это было в Коканде
Шрифт:
– Нет, Муратов, только головой. В победу верю.
– Бред!
– сказал холодно Зайченко и вышел из комнаты.
«Решительная победа, никаких разговоров и горы трупов - вот что надо, - подумал он.
– Пусть Ташкент поймет, что могут сделать пушки и способный офицер. Здесь первая ставка… И когда историки будут писать о Кокандской автономии, они скажут, что артиллерист Зайченко уничтожил ее. Вот и все!»
Случилось иначе. Ревком принял план Аввакумова и в одиннадцатом часу дня 19 февраля предложил Иргашу сдаться. А в двенадцать сорок пять
36
Иргаш начал штурм крепости. Опять на площадях и улицах перед толпами дехкан, вооруженных чем попало, выступали агитаторы и муллы, объявляя о священной войне. Неслись есаулы, собирая конницу и отряды стрелков. Установив за городом пулеметы, Хамдам ждал. Позиция была верная. Дехкан погнали. Размахивая ножами и палками, подняв крик и вой, они бросились вперед к крепости, подгоняемые плетками всадников. Когда всадники остановили их, толпы ринулись обратно, все уничтожая на своем пути. Улицы снова покрылись кровью.
В час дня упал первый снаряд, выпущенный крепостью. Он не разорвался. Второй также. Третий снес несколько домов, выстроенных из глины. Четвертый упал в табун стреноженных лошадей. Они кинулись в стороны, оборвав перевязи, сбивая с ног коноводов. Прыгая, лошади ломали ноги. Они храпели, фыркали, почуяв опасность. Связанные, без всадника на спине, не управляемые никем, они пугались каждого орудийного залпа, грызли путы и кричали…
Снаряды падали на площадь, где собиралась пехота Иргаша, вдоль водопоев, возле походных котлов, еще дымившихся ароматом пищи, на улицах, где кавалерия Иргаша ждала сигнала, чтобы кинуться в бой. Снаряды разрывались на шоссе и на проселочных дорогах. Вспыхивали сады…
В черной вытертой тужурке, отороченной серым барашком, в старой фронтовой фуражке, артиллерист-комендант прогуливался целый день мимо батареи, точно на параде. Он не говорил ни с кем, кроме наводчиков и Аввакумова. Он чувствовал, что Аввакумов как-то незаметно, деликатно, незримо, но все-таки посматривает за ним, и это побуждало его также незримо и незаметно следить за Аввакумовым. «Не доверяет, - думал он. Побаивается. Пускай, пускай!» Втайне Зайченко гордился этим. Ему нравилось, что людям приходится считаться с ним. Он выше подымал плечи и держался подчеркнуто и деловито-холодно.
Над Кокандом стоял дым…
К вечеру с ближайшей заставы прибежали красногвардейцы, сказав: «Опять они… Нападение!» Метрах в полутораста от крепости ползли пластуны. Сколько их, красногвардейцы не знали. Может быть, несколько сот. Окружив заставы, они медленно приближались к стенам крепости. Юсуп схватил за руку Дениса Макаровича, прижался к нему.
– Изготовить пулеметы!
– спокойно скомандовал Зайченко. Гранатометчикам приготовиться!
– Если они не боятся снарядов, так неужели вас испугаются?
– спросил Аввакумов.
– А человека побоятся!
– сказал Лихолетов и упрямо качнул головой.
Зайченко подтвердил, что Лихолетов прав. Сашка рассмеялся:
– Вот видишь, и Зайченко меня поддерживает!
Зайченко сухо ответил:
– Каждому свое место и своя смерть.
Лихолетов улыбнулся, и совершенно напрасно. Зайченко не был трусом. Он просто иначе смотрел на себя. Он считал, что умереть никогда не поздно и что его дело - распоряжаться боем, в этом его обязанность.
Аввакумов понял это и одобрительно сказал ему:
– Верно, верно! Верная точка зрения. Не слушайте вы этого гусара!
Сашка улыбнулся, тряхнул головой и, подойдя к Аввакумову, обнял его.
– Ну, Денис Макарович, - сказал он, - прощевай! Передай привет, если доживешь, всему будущему социализму. Скажи поколениям, что тяжело нам было и что мы желаем им счастья!
В казарме плакали дети. Некоторые женщины ушли в церковь молиться.
– Кто же с тобой?
– спросил Сашку как бы запросто Аввакумов.
Он держался очень спокойно и говорил обо всем как о самых обыкновенных вещах. Он делал это нарочно, понимая, что беспокойство и паника в штабе только напортят делу.
– Да наши пойдут, комендантская команда!
– ответил Сашка уже несколько лихорадочно, но тоже еще сдерживаясь.
– Да кое-кого из рабочих возьмем, помоложе.
Денис Макарович расцеловался с Лихолетовым.
Через полчаса неподалеку от крепости раздался стон. Затем вспыхнули гранаты. Они взрывались непрерывно, заглушая человеческий вой. Из вылазки никто не вернулся, кроме Сашки и Юсупа. Когда Аввакумов спросил юношу, каким же образом он попал в эту вылазку, Юсуп ответил:
– Никто не смеет сказать, что узбек - трус.
Он был синий от усталости, грязи и запекшейся крови и свалился тут же, около казармы.
37
Крепость продолжала стрелять методически и спокойно. Кипчаки, не выдержав наконец орудийного огня, рассыпались по городу. Козак Насыров собирал их, посылая в новую атаку. После нескольких наступлений испуганные отряды стали таять. Обстрел различных точек города, рассчитанный с математической правильностью, сильнее действовал на воображение, чем непрерывная канонада. Крепость стреляла очередями, как машина. Среди кипчаков создалось представление, что она может громить их без конца. Хамдам прибыл в штаб Иргаша и заявил ему, что потерял половину своих отрядов.
– Они просто удирают. Я должен покинуть Коканд, - сказал он о своих отрядниках и о себе.
Иргаш сидел на подоконнике и смотрел в окно. Над его штабом еще развевалось зеленое знамя. Внизу под окнами шумели и ругались начальники отрядов. Они обвиняли друг друга в трусости. Некоторые из них вскакивали на лошадей и, не взглянув в ту сторону, где сидел кокандский хан, уносились неизвестно куда вместе со своими джигитами. Иргаш чувствовал, что большинство дожидается ночи, тогда все растечется, как туман, и до зари растает все его могущество.