Это было в Коканде

Никитин Николай Николаевич

Чанышев вернулся в кабинет раздраженный и взвинченный. На письменном столе лежал кусок картона. На картоне было написано по-английски: «Следуйте обстоятельствам. Я буду у вас завтра. Джемс».

Полковник выругался, подумал: «Опять! За стенами, быть может в стенах, глядели чьи-то глаза, слушали чьи-то уши. Это Азия! Опять появился этот «хозяин». Спросить ординарцев, он ли приходил сюда? Бесполезно. Никто не приходил. Одно важно: долой Советы! Быть может, записку забыл Мамедов? Нет, просто подкинули».

Изнеможенный,

сбитый с толку, он прилег вздремнуть здесь же в кабинете. Но ему не спалось. Он встал, в одном белье подошел к столу и расползающимся почерком набросал в штабном блокноте несколько фраз.

В ВОЕННО-РЕВОЛЮЦИОННЫЙ КОМИТЕТ

Не имея возможности сдержать массу, сильно возбужденную, настоящим сообщаю, что если до четырех часов не будет объявлено о сдаче крепости, народ прорвет плотину дисциплины. Я не отвечаю за мирное еврейское, русское и армянское население.

Командующий мусульманскими войсками

Ч а н ы ш е в, г. К о к а н д

Перечитав, он густо зачеркнул слово «русское». Привычка к точности заставила его сделать приписку. «Конференция назначена в два часа дня? Чудесно!» - подумал он. Перед словом «Коканд» приписал: «2 часа дня 1918 года». О числе и месяце забыл. Потом лег на диван, накрылся черной буркой и сразу уснул.

28

Зайченко встретил возле казармы Варю. Он обрадовался. Она приняла его радость с каким-то испугом. Тогда он понял, что ей сказали про его арест.

–  Это недоразумение, - заявил он.

–  Но почему же все-таки это произошло?

–  Я сделал глупость, не подумав.

–  Смотрите, Костя! Думайте о своих поступках!

–  Я смотрю.
– Он засмеялся.
– В конце концов, Варенька, надо знать тот предмет, о котором вы беретесь рассуждать. В жизни никогда не знаешь, как поступить наверняка: так или так? В особенности в наше время. Проклятая жизнь!

–  Почему проклятая? Я люблю жизнь.

–  Тем хуже для вас. Я ее не люблю.

–  Почему?

–  В моей жизни еще не было ни одного дня, который я пожелал бы пережить.

–  Это еще не значит, что вся жизнь плоха. Вы просто не знаете другой жизни.

–  Да, пожалуй… Моя жизнь - мое частное дело.

Он захотел обнять Варю. Варя сказала, что ей некогда, что у нее раненые.

–  Может быть, завтра я тоже буду ранен. Или убит.

–  Нет, вы не будете!
– сказала она.

Именно в эту ночь он хотел ее. Ее руки, ее плечи, ее белокурые волосы, ее веснушки! Она была мягкой, как овечка.

–  Серьезно. Могу быть убит. А ради чего? Неизвестно.

Он не выпускал ее руки. Она рассмеялась:

–  Разве люди, когда умирают, думают об этом?

–  Так в книгах, - ответил Зайченко.

–  Может быть, в книгах.

Я себе этого не представляю.

Она высвободила свою руку и опять заторопилась, говоря о раненых. Ему было стыдно и неловко одной рукой задерживать ее, но когда она ушла, он ее выругал.

29

Ожидая помощи из Ташкента и Самарканда, Аввакумов пытался по мере возможности оттянуть момент решительной схватки. Он предложил правительству Кокандской автономии 17 февраля начать с Ревкомом официальные переговоры. Автономисты пошли на это, опасаясь крайних притязаний улемы и боясь потерять власть.

И именно поэтому в ночь на 17 февраля комитет улемы послал Иргаша к Чанышеву, чтобы прижать Чанышева к стенке и сорвать переговоры. Об этом никто в Коканде, кроме комитета улемы, не знал.

Конференция открылась вовремя. В помещении Русско-Азиатского банка собрались представители как той, так и другой стороны. Был избран президиум, и конференция приступила к работе.

Через четверть часа в зал вошли два офицера при оружии, в кубанках и в белых черкесках. Они предъявили от имени Чанышева написанный этой ночью ультиматум.

Наглое и лицемерное заявление своей неожиданностью ошарашило всех, даже сторонников автономии. Единственным несмутившимся человеком оказался Аввакумов.

–  Этого надо было ждать, - спокойно сказал он.

–  Вздор, вздор!
– сказал представитель автономии.
– Наш Чанышев превысил свои полномочия. Махдия Чанышева кто-нибудь сбил с толку. Надо одернуть его.

–  Правильно, надо одернуть! Должен же он с нами считаться! Мы не куклы!
– сыпались отовсюду реплики автономистов.

Один из представителей так называемого Краевого совета призывал к прекращению кровопролития и предложил послать свой ультиматум Чанышеву. Ультиматум этот долго редактировался, обсуждалась каждая строчка. Решено было послать его не от имени мирной конференции и не от имени советской власти. Представители Краевого совета заявили, что они лично отвезут этот документ полковнику. Содержание документа сводилось к следующему: Чанышев обязуется взять обратно предъявленный им Ревкому ультиматум и обещает либо установить нейтральную зону в центре города, либо отвести свои войска назад.

Аввакумов до десяти часов вечера терпеливо участвовал в заседании, хотя он уже давно понял, что ни реплики, ни прения, ни речи никому не нужны, что события идут к развязке и скоро наступит решительный час. Он почувствовал, как большинство из тех, что волнуются сейчас, и протестуют, и суетятся, через день присмиреют и спокойно подчинятся улеме. И ясно увидел в этой суматохе только игру, которую ведут представители Мустафы отчасти бессознательно, отчасти сознательно. Одни обманывают других, другие сами обманываются.