Если так рассуждать... (сборник)
Шрифт:
К обеду удалось справиться с аварией. Умельцы из кузнечно-прессового, как всегда, не подвели: фонтан был укрощен. Посреди озерка возвышался прозаический медный кран с ручкой. Гефест показал, как обращаться с краном, и ушел в свой цех продолжать испытания нового горна.
Зевс распорядился установить у озера круглосуточную охрану и вернулся в свой кабинет заканчивать конспект речи. Он почему-то все время представлял себе лицо начальника главка — в момент, когда тот узнает о нефтяном месторождении на «Олимпе». «Вот вам и отстающие…» — повторял молниевержец, прихлебывая из ложечки горячий душистый нектар с лимоном. Настроение было приподнятым
В кабинет осторожно заглянул бог-референт. Убедившись, что начальство настроено благодушно, Дионис доложил:
— Там опять этот на прием просится…
— Который? — осведомился разомлевший от нектара тучегонитель.
— Да этот… С золотом который.
— А, — усмехнулся Зевс. — Давненько не виделись… Ладно, давай сюда его, этого изобретателя.
В кабинет робко вошел Мидас, сменный мастер тарного цеха, высокий остроносый грек с глубоко сидящими грустными глазами.
Мидас приблизился к трону тучегонителя, пряча руки за спину, наклонился над столом и тихо, с запинкой, произнес такие слова:
— Там, около кузнечно-прессового забил фонтан смазочного масла… Я подумал и твердо решил сегодня же превратить его в золото…
Зевс похолодел…
…Слава о сменном мастере Мидасе давно ходила по заводу, и слава нехорошая. Одни говорили, что он в рабочее время у себя на участке занимается алхимией (это в наш-то просвещенный век!). Другие доказывали, что все это ерунда, и что Мидас просто запутался в махинациях с двойным ремонтом ящиков. Когда на сменного мастера наложили крупный денежный начет, слухи усилились и достигли прямо-таки удивительной достоверности, детальности и психологической глубины. Утверждали, например, что у Мидаса в его рабочем закутке вся мебель и все оборудование, вплоть до двери, — сделаны из чистого червонного золота.
Одним словом, много разной ерунды ходило по «Олимпу» об этом спокойном, замкнутом человеке. Но что делать? На каждый роток, сказано, не набросишь платок…
На самом деле свое знаменитое спокойствие и выдержку сменный мастер тарного цеха давно уже сохранял только с виду. На душе у него скреблись такие черные кошки, о которых нельзя поведать самому чуткому председателю цехкома…
Началось это наваждение года полтора назад. Бригада грузчиков в очередной раз приволокла в тарный цех груду поврежденных ящиков. Надо заметить, тарщики постоянно и намного перекрывали плановые задания, о чем не раз горделиво сообщала заводская многотиражка «Боги жаждут». Никаких складов, естественно, не хватало и хватить не могло. Штабеля готовой продукции приходилось загонять во все уголки «Олимпа», пегасы-тяжеловесы, запряженные в грузовые колесницы, то и дело натыкались на эти горы, массами приводя ящики в негодность. Специальная бригада собирала поврежденные изделия и утаскивала обратно в цех-изготовитель. Тарщики возвращали разбитым ящикам прежний вид, причем эта работа опять же засчитывалась в план. Далее продукция вновь устанавливалась в штабеля — круг замыкался, чтобы повториться вновь и вновь. Тарный цех заслуженно завоевывал первые места в соревновании, так как трудился действительно на совесть. Грохот молотков, сколачивающих новые и возрождающих старые ящики, не смолкал ни на минуту. Коллектив подобрался в самом деле трудолюбивый.
Мидасу всегда было неприятно смотреть, как труд его смены регулярно подвергается порушению. И вот, первый раз в жизни, не сдержался, наговорил кучу резкостей старшему конюху-экспедитору.
— Что
— Расставлять не надо, где попало, — резонно возражал конюх. — Шагу ступить некуда. У меня четыре пегаса ноги поранили об вашу поганую тару!
— Облетайте, раз объехать не в состоянии. Раскормили одров, крыльями не шевелят!
Мидас в сердцах трахнул кулаком по окончательно разбитому ящику и удалился в свой закуток (была у него маленькая клетушка позади участка) — пить валерьянку в таблетках и корвалол в каплях.
Когда он, по обыкновению подтянутый и сдержанный, вновь появился на участке, там уже шла ругня. Особенно возмущался Сизиф, на время досыпки горы временно прикомандированный к транспортникам. Его верный камень лежал неподалеку в тенечке, заботливо прикрытый лопухами.
— Нормы для них не писаны! — бушевал несун-рецидивист, указуя ногой на сломанный ящик, отливавший тусклым желтым цветом. — Я им не слон, по тонне таскать! Где мастер? Подайте мне мастера!..
— Я мастер, — сказал Мидас, подходя ближе. — Опять шумишь? В чем дело?
— Ты попробуй, подыми его! Свинцовые делать стали, да? Мы, значит, надрывайся, надсаживайся, надседайся?! Дураков нынче мало! Шалишь, мастер!..
Мидас попытался приподнять ящик, но тот словно прирос к полу.
— Странно… Где вы его нашли?
— Ты, мастер, нам зубы не заговаривай! Твоя продукция, ты и отвечаешь. А ну, подписывай нам наряд на отгрузку. У меня, может ущемленная грыжа начинается!
Мидас в замешательстве подписал наряд, и Сизиф разом успокоился.
— Погоди, а остальные кто затаскивать будет? — спохватился мастер.
Сизиф тут же очень артистично представил, как у него начинается ущемленная грыжа. Мидас махнул рукой и занялся загадочной тарой.
Только у себя в закутке, с помощью пяти человек затащив находку внутрь, Мидас установил, что ящик состоит из чистого технического золота. Пробы, впрочем, нигде не стояло. Встревоженный мастер замаскировал сокровище номерами многотиражки «Бсгн жаждут», тщательно запер дверь и отправился к начальству за инструкциями.
В кабинете начальника тарного цеха с широким, во всю стену окном, из которого открывался вид на храм заводоуправления, восседал быстроногий Ахилл. Он был только что переведен в тарный, обойдя, таких, образом, уже почти все подразделения «Олимпа». Ахилл нигде подолгу не задерживался, старался только не слишком разваливать работу, а к своим горизонтальным передвижениям давно привык, полюбил их и даже подвел под перемещения некоторую теоретическую базу.
— Я, — говорил он жене, — как и всё вокруг, развиваюсь по спирали. Только спираль у меня сильно сплющенная!
Жена нимало не возражала против сплющенной спирали мужа, так как должностной оклад оставался почти неизменным. Как, впрочем, и премиальные.
Многочисленные переброски ничуть не меняли Ахилла. Геройская осанка, голос, гневное выражение румяного лица — все оставалось прежним. Пожалуй, только хромота с годами усиливалась, чаще ныла к непогоде больная нога. Словно в насмешку, Ахилла за частые перемещения за глаза именовали быстроногим.
Сейчас он взирал из окна на заводской пейзаж. Конский гребень его парадно-выходного шлема топорщился яростно и непобедимо.