Если небо молчит
Шрифт:
– Странно, – хмыкнула медсестра. – Не карта, а сплошное недоразумение.
Действительно, она впервые сталкивалась с медицинским документом, больше похожим на анекдот: пациент не имел ни паспортных данных, ни номера страхового полиса – ничего, кроме лаконичных диагнозов, с последним из которых, кстати, ему вообще нечего было делать в терапевтическом отделении.
Почему Антиоха определили не в травматологию и не в неврологию, а сюда – оставалось загадкой, не меньшей, чем его анкета. Впрочем, не меньшей, чем он сам.
Прихватив карту,
Остановившись перед кабинетом, она постучала в дверь и прислушалась. В комнате работал телевизор. По одному из каналов транслировался футбольный матч, и до медсестры доносились возбужденные возгласы болельщиков. Врач не отвечал. Наверное, заснул перед телеэкраном. Она постучала сильнее и позвала:
– Евгений Игоревич! Откройте, пожалуйста!
Через некоторое время Журналов наконец распахнул дверь и неприязненно уставился на Маргариту.
– Тебе чего? – Маленькие красные глазки презрительно прищурились. – Секса? Поздно, голубушка! И не проси!
– Я… – начала она, но дверь шумно захлопнулась.
На пустом баке, в котором обычно развозили ужин, а теперь почему-то оставленном в коридоре и придвинутом к стене, звякнула крышка.
– Мы с вами на дежурстве! – возмущенно напомнила Маргарита и с силой подергала дверную ручку. – Извольте открыть!
Журналов снова возник на пороге. На этот раз – с ухмылкой на лице. Он был без халата, в бежевой мятой рубашке и широких полотняных брюках на помочах.
– Тебя не поймешь, красавица. – Доктор большими пальцами оттянул подтяжки и смачно хлопнул ими по обвислому брюху. – То ты гонишь меня спать, чтобы я не мешал тебе гробить больных, то настойчиво требуешь общества. – Он подмигнул. – Тебе подельник нужен или сексуальный партнер?
– Мне нужен врач-терапевт Журналов Е.И., – отчеканила Маргарита.
– То, что тебе нужен хороший врач, – давно не секрет, – оскалился тот. – На что жалуемся?
– На безответственность и халатность некоторых работников.
– Ты, разумеется, себя имеешь в виду? – весело уточнил Журналов. – Подтверждаю диагноз. Но к сожалению, дорогая, традиционная медицина здесь бессильна.
– Если бы вы не напились в тот злосчастный вечер, – сказала она, едва сдерживая ярость, – то Струковский был бы жив! Вы виноваты в его смерти!
– Ась? – Врач шутовски наклонился к ней, подставляя ухо. – Кто виноват? – Он выпрямился и скорчил презрительную гримасу: – Может быть, это я заперся в процедурной, возвращая на место ворованный эфедрин, и прозевал сигнал тревоги? Может быть, это меня все коллеги вокруг считают неудачником и глупцом? Может, это я не в состоянии совладать не только со сложной аппаратурой, но даже с дверным замком? – Он оскалился. – Наконец, может быть, это я случайно отключил аппарат искусственного дыхания по причине вопиющего непрофессионализма?
– Может быть, и вы, – спокойно кивнула Маргарита,
– Что? – Улыбка сползла с его лица. – Ты совсем обнаглела, девочка? Может быть, окончательно тронулась рассудком вследствие сексуальной неудовлетворенности?
– А с Битюцким кто расправился? – Ее несло. Она чувствовала восторг отчаяния. – Старик оказался невольным свидетелем убийства и поплатился за это?
Журналов затрясся от злости.
– Попридержи язык, ненормальная! – прохрипел он. – Твое место в психушке, а не в терапии! Большая ошибка – держать тебя здесь!
– Антиоха здесь тоже держат по ошибке? – Маргарита сунула врачу под нос медицинскую карту. – С гематомой и сотрясением мозга?
Журналов, казалось, даже не понял, о ком речь.
– Анти-чего? – пробормотал он, сбитый с толку напором и решительностью обычно такой тихой и вежливой медсестры.
– Антиоха, – ледяным голосом повторила та. – Пациента без фамилии и без возраста.
Врач неуверенно принял из ее рук медицинскую карту, полистал и вдруг опять взорвался:
– Этот псих сам попросился в терапию! Говорил, что у него здесь неоконченная пьеса для пианино с оркестром! – Он сунул ей обратно книжицу. – А твои приятели-менты, что привезли его в больницу, сказали: «Сделайте, как он просит. Лишь бы не возникал и рта не открывал»!
Маргарита досадливо закусила губу.
– Понятно…
– Что тебе понятно? – взревел Журналов.
– Обвинение по последнему эпизоду снято, – нахально заявила она, обмахиваясь медицинской картой, как веером. – Но только – по последнему…
– Какое обвинение?! – Его глаза вылезали из орбит. – Что здесь, черт возьми, вообще происходит?!
– …а вот с убийством Струковского и, возможно, Битюцкого будем еще разбираться, – закончила медсестра и, развернувшись, зашагала дальше по коридору.
– Дура! – крикнул ей вслед Журналов. – Истеричка и хамка! Обещаю, ты у меня поплачешь! Горькими слезами!
Маргарита сама себе удивлялась. Эта неведомо откуда взявшаяся смелость, а может, наглость, была сродни опьянению, короткой эйфории, моменту истины, и оставалось только догадываться, каково будет похмелье. Пока не улетучился восторг, пока не пришло осознание того, что все сделанное и сказанное – просто глупость, бездумная выходка, скверное слово, написанное на доске примерной отличницей, Маргарита распахнула дверь восьмой палаты и крикнула в темноту:
– Антиох! С утра собирай манатки! После обхода переедешь в неврологию!
Она сама не могла понять, что с ней, почему страдает и злится одновременно. «Неоконченная пьеса» настырного бородача – это, конечно, не что иное, как его желание вести с ней душеспасительные беседы! Да кто он такой, в конце концов?! Почему считает себя вправе поучать, наставлять, проводить сомнительные параллели? «Один умный доктор Фауст» – это, разумеется, намек на Танкована, а вот «Гретхен стала убийцей» – это…