«Если», 2011 № 04
Шрифт:
— А ты думал? Я не слепой и не глухой. На своей земле я все знаю!
— А в Макухе об этом молчат. Даже в таверне.
— Потому что дело тайное, — отрывисто сказал князь. — Нехорошее дело. Если разбойники вернулись — народ забеспокоится по ту и эту сторону гор, торговля встанет… А это вред большой.
Стократ молчал.
— И беда большая, — князь повысил голос. — Людей вот так резать, как мясо… Убийцы без наказания… А кого мне туда посылать? Стражу? Так ведь спрячутся они от стражи. Самому ехать? А?
Он снова замер и решился на этот раз посмотреть
— Ладно, могу сходить, — медленно вымолвил Стократ. — Только они ко мне целоваться не выскочат, я не купец… Где мне их искать?
— Искать, — князь потер широкие ладони, звякнули друг о друга кольца. — Ну… — Он поманил гостя пальцем, склонился к его уху: — Сами найдут. Но не тебя. Один торговец завтра на заре за перевал едет. Один, ну, со слугой… А торговец приметный.
— И ты его не предупредишь… — пробормотал Стократ.
— Предупрежу — так не поедет.
— А если его убьют?
— Многих убивают. Того, другого… Хватит уже.
— Но об этом ты плакать не будешь.
— Может, и поплачу, — князь болезненно ухмыльнулся. — Мне главное с разбойниками покончить.
— Ясно, — медленно проговорил Стократ.
Князь сказал правду, но не всю. Стократ еще не знал, надо ли в этом деле обнажать спрятанное и узнавать потаенное. Некоторые тайны нельзя не раскрыть. Иные — лучше не трогать.
— Я… — князь кашлянул, — за душегубов… награду назначу.
— За наградой возвращаться не буду. Может, пришлю кого-нибудь.
— И деньги тебе не нужны? — князь прищурился. — Хотя правду говорят: зачем колдуну деньги…
— Низачем, — легко согласился Стократ.
— Завтра пойду туда, а если что случится — ты узнаешь.
Гуляки разошлись рано: сам торговец Сходня поднялся из-за стола первым. Завтра спозаранку ему предстояло отправляться по делам за Горную Стрелку, через перевал. Впрочем, Сходня всегда вставал рано, и его домашние поднимались раньше всех в поселке, и торговец любил прихвастнуть в разговоре: вот отчего я богатею, я усердием и трудом богатею, а кто ленится — тот сам себе древесная лягуха.
— Всем в постель! — объявил Сходня, с грохотом отодвигая тяжелый стул. — Мой младший сын теперь единственный ученик мастера и работать должен, как тягловый скот!
Неизвестно, что подумал Плюшка в ответ на эти слова, но очень скоро таверна опустела. Шмель, весь вечер пролежавший на своем тюфяке в углу кухни, тихонько встал, чтобы сжевать кусок хлеба: от огорчения ему хотелось есть больше обычного, и во вкусе ржаной горбушки мерещился горький упрек.
Поначалу он хотел оставить в таверне все склянки и бутылочки, крошки снадобий и подушечки с ингредиентами, которые перешли к нему за восемь месяцев учебы, но оказалось невыносимо жалко расставаться с сокровищами. Вот сито для просеивания порошков, вот каменный флакон, старинный, с неразборчивым рисунком на гладком боку, вот ожерелье из смоляных шариков, нанизанных на нитку. Шмель разглядывал их, откладывал и снова брал в руки, совал в мешок и вытаскивал наружу.
Уже Тина закончила прибирать,
Потом залаяли собаки и сразу угомонились. Тихонько открылась входная дверь. Вошел кто-то высокий и большой, но странно бесшумный, как ночной зверь. Казалось, он и сапогами-то ступал нарочно громче, чтобы в таверне не подумали, что он крадется.
Сбежала по лестнице Тина. Привалившись спиной к стене, Шмель слышал их разговор.
— Что же ты так поздно? Я ждала…
— Завтра на рассвете ухожу.
— Завтра?! Ты же хотел остаться… еще хотя бы на денек…
Ее шепот и всхлипывания удалились вверх по лестнице. Шмель понял, что у него слипаются глаза.
Тогда он собрал все подарки мастера в свой заплечный мешок, поставил его у тюфяка на полу — и заснул.
Ему снился котел с кипящим на огне варевом. Шмель зачерпывал из котла серебряной ложкой на деревянной ручке и подносил к губам; вкус растекался во рту, как заря под небесами: это был длинный рассказ о замечательной жизни и славной смерти, рассказ с картинками, которые возникали и складывались будто сами по себе.
Во сне Шмель мечтал никогда не забыть этот вкус, навсегда сохранить и пересказать людям, но его уже трясли за плечо, и сон ускользал, а вместе с ним ускользнул и вкус.
Над ним нависало лицо Тины, бледное, помятое, с красными глазами:
— Вставай, дурачок… Стократ на перевал выезжает, так иди с ним — что тебе на дороге одному делать? Вставай скорее!
Она сунула ему хлеб, завернутый в тряпицу.
На улице было сыро и зябко, Шмель сразу же затрясся, застучал зубами от холода. Человек с мечом у пояса вывел из-под навеса свою лошадь, уже оседланную, а Тина подтолкнула Шмеля вперед:
— Вот, с ним поедешь, я хоть спокойна буду…
Шмель растерялся. Он сторонился незнакомцев. До десяти лет отец запрещал ему разговаривать с чужими — вообще, как если бы мальчик был немой.
— Я сам!
— Да вместе же легче! Мало ли, в горах ногу подвернешь, и что? Звери там… Даже купцы караванами ходят!
— Да на что я сдался зверям? — Шмель попятился. — Я не купец, я сам сюда пришел, сам обратно дойду…
— Ноги сотрешь о камень, — тихо сказал приезжий, поймав его взгляд.
Шмель странно успокоился. Никогда прежде ему не доводилось быть таким равнодушным.
— Ноги сотру о камень, — повторил он шепотом.
Приезжий взял его под мышки и подсадил на лошадь. Никто не подсаживал Шмеля с тех пор, как ему минуло шесть — повсюду забирался сам.
— Прощай, Тина, — тихо сказал приезжий.
И, больше не слушая ее, вывел лошадь за ворота.
Первым желанием Стократа было отговорить мальчишку от сегодняшнего похода на перевал: там, где должны были встретиться купец, Стократ и разбойники, мальчишка явно оказался бы лишним.