«Если», 2011 № 04

Дяченко Марина и Сергей

— Стены дома… — начал он неожиданно тонким голосом.

Учитель поднял брови.

— Стены дома… укрепляют… хозяина.

— Стены дома поддерживают хозяина, — с некоторым удивлением сказал учитель. — Ну что же, близко. Постой пока. Рот прополощи чистой водой… Хвощ, теперь ты!

* * *

Стократ отдыхал на бревне, приспособленном под скамейку, и глядел издали на странный экзамен. Дочь хозяина местной таверны сидела с ним плечом к плечу — ближе, чем позволяли приличия.

— Учеников испытывает прилюдно. Так положено.

В прошлый раз, два года назад, всех разогнал, никого не стал учить дальше.

— А почему? — Стократ потянулся. Большая бабочка села на голенище его сапога и повела крыльями цвета листвы.

— Бездарные, мол, — дочь хозяина пожала плечами. — По-моему, правильно люди говорят: хочет один остаться со своим искусством. Цену набивает.

На помосте парнишка с нечесаными светлыми волосами отхлебнул из кувшина и теперь хмурился, катая во рту жидкость, мычал и выкатывал глаза, будто пытаясь что-то вспомнить.

— Странное искусство, — сказал Стократ. — Зачем?

— Не знаешь? — дочь хозяина глубоко вдохнула и пододвинулась еще ближе. — Так лесовики же. У нас с лесовиками дела. А они слепые и не говорят.

— Совсем?

— Да ты сам посмотри! Пойди к заставе, и… — дочь хозяина вдруг запнулась. — Хотя лучше не надо, они чужих не любят. Но вот если лес рубить, надо сперва с ними договориться. А они не пишут ни на бумаге, ни на камне, только вкус и понимают. Вот наш мастер им складывает обращение от князя, вежливо, чин чином: позвольте мол, добрые соседи, ваш лес порубить, а мы вам за это заплатим. Дозорные им несут обращение в серебряном кувшине, а они нам присылают ответ в глиняном, и там указано, где рубить, сколько и что они хотят взамен…

— И ваш мастер все это понимает по вкусу питья?

— А как же, — дочь хозяина вздохнула. — Он у нас первый человек, можно сказать. Дом у него лучший. Князь уже который год его учтиво просит: ну подготовь ты наследника, дядя, лесовики-то нашему письму не научатся, они слепые и не говорят… А надавить на него как следует не решается. Потому как незаменимый человек наш мастер, чего уж там.

Стократ снова посмотрел на помост. Мастер не производил впечатления особенного умельца, походил скорее на лавочника с лицом заурядным и одутловатым. Одет был добротно, но без изящества, кричал на мальчишек без любви — видно было, что к учительству он не имеет ни малейшего призвания. Один за другим отвергнутые ученики спускались с помоста; наконец остались двое: тощий бледный мальчик с каштановыми волосами и плотный, круглый, похожий на речную рыбу подросток. Первый все время молчал, нервно поводя ноздрями. Второй ныл и жаловался на простуду, обожженный язык и снова на простуду.

— Толстый — это Плюшка, четвертый сын торговца Сходни. Мальчишка хитрый, я его знаю. А худой — трактирщиков сын с перевала, Шмель его зовут, он у нас в таверне живет, вроде как за отработку, только какой из него работник, если он с утра до ночи со своими склянками… Гляди-ка, мастер этих-то оставил! Видно, дальше испытывать будет!

Толпа плотнее обступила помост. Откуда-то подтягивались новые люди; мастер велел

двум оставшимся ученикам еще раз выбрать по кувшину. Повторилось испытание; сын торговца канючил жалобно, но не назойливо — ровно так, чтобы не вызвать раздражения. Мальчик с каштановыми волосами глядел перед собой и говорил так тихо, что разобрать его слова могли только мастер, несколько человек в первых рядах да Стократ, который умел читать по губам:

— Маленький человек… легче найдет сокровище.

Да уж, с ухмылкой подумал Стократ.

— Похоже, все-таки кого-то оставит учиться, — дочь хозяина заглянула ему в глаза, будто проверяя, насколько важна эта новость. — Видно, князь велел уже оставить кого-то, терпение у него лопнуло, вот он и…

— Шмель остается! — провозгласил мастер поверх голов. — Этого буду учить дальше, этот все-таки чему-то научился, хоть позже всех пришел!

* * *

Он стоял на краю помоста, не веря ушам, и умный язык его лежал во рту разбухшей колодой. Люди галдели — без особенной радости, но и без осуждения. Те, что стояли рядом, все видели и слышали сами: он честно прошел испытание. Последнее изречение было особенно сложным, хотя бы потому, что «сокровище» и «маленький» очень близки по вкусу.

Плюшка стоял рядом, закусив губу. Четвертый сын богатого торговца, он был страшно честолюбив. Если Шмель не верил своему счастью, то Плюшка не умел и не мог свыкнуться с поражением.

Шмель попробовал ему улыбнуться. Ответом был холодный, как лягушка, взгляд; семейство торговца Сходни одно из главных в поселке, и многие теперь возненавидят выскочку Шмеля; он вдохнул ртом, чувствуя, как моментально остывают и покрываются корочкой губы.

Ничего, лишь бы выучиться, а там он сам станет мастером. Он сделается таким важным, что никто не посмеет косо взглянуть. Он будет учиться… и, наверное, его отпустят к родителям на несколько дней — рассказать о своем успехе, погостить, отдохнуть…

— Минутку, — послышался скрипучий голос из кресла, где сидел Глаза-и-Уши. — Минуточку, мастер.

Толпа притихла.

Глаза-и-Уши, человек малоподвижный, встал на этот раз со своего кресла и соизволил приблизиться к помосту.

Мастер спустился по ступенькам, и так они встретились на полпути, выказывая друг другу подчеркнутое уважение, при этом тщательно следя, чтобы не сделать лишнего шага. Их разговор слышали только стоящие очень близко, да и те упустили половину тихих, на ухо сказанных слов.

— Князь будет недоволен, что берете пришлого, — тихо проговорил советник. — Есть же наш, местный паренек. А что он хуже — так ведь язык обжег.

Мастер помрачнел.

— Вам решать, — совсем тихо сказал Глаза-и-Уши. — Но князю понравится, если возьмете местного. Сами решайте.

Мастер, ни слова не говоря, вернулся на помост. Обвел мрачным взглядом заинтригованную толпу. Потом поглядел на Шмеля и Плюшку, и под его взглядом оба насторожились.

— Князь желает строже выбирать, — громко выговорил мастер не вполне понятную фразу. — Последнее испытание.