«Если», 2011 № 04

Дяченко Марина и Сергей

Прошли через лабиринт, в недрах которого сгинул Швеппс.

Куда он пропал, что с ним случилось, Йохан вспомнить не мог, как ни напрягал память — та сохранила лишь надвигающийся из тьмы неприятный костяной скрежет и отчаянный, полный боли крик.

Затем они поднялись по длинной лестнице, ступени которой были черны как ночь, и брат Дитрих возвестил:

— Мы дошли.

— Да? — Йохан тряхнул головой и обнаружил, что перед ними ворота, почти такие же, как те, которые он открыл в самом начале, только выточенные из темно-синего камня. — Вдвоем?

Монах помолчал,

а затем проговорил с улыбкой: — Мне очень не хочется этого делать, но задание капитула — святое, и Прозревший Франц велит не…

Йохан смотрел, как в появившейся из-под серой рясы руке блеснул стилет, как лезвие приближается к его горлу. Сил на то, чтобы сопротивляться, не было, желания — тоже, осталась лишь тупая покорность судьбе, неведомо зачем притащившей его сюда, в горы южного Геверна.

Он не особо удивился, когда брат Дитрих неожиданно скорчился и упал.

«Здесь только я решаю, кому жить, а кому умереть, — прозвучавший в голове голос был мягким и в то же время мощным, будто раскат грома. — Ты же, достигший моего порога, заходи».

Синие ворота распахнулись, и Йохан увидел Симферийский Оракул.

На что тот похож, он не смог бы сказать при всем желании — на прекрасную женщину, на статую из храма, на облако разноцветного огня, на могучее, статное дерево, на увенчанную пеной волну…

На все это вместе и ни на что в отдельности.

Не чувствуя под собой ног, Йохан сделал дюжину шагов.

«Спрашивай», — произнес тот же голос внутри его головы.

В ответ Йохан отчаянно замотал головой — даже если бы он явился сюда за ответами на вопросы, сейчас вряд ли бы смог сформулировать хотя бы один из них, слишком сильный хаос царил в голове.

«Тогда проси», — велел Оракул.

Йохан собрался с мыслями, прокашлялся и заговорил, медленно и четко произнося каждое слово:

— Я хочу иметь возможность проникать в любую сокровищницу так, чтобы стража меня не замечала, и еще я хочу, чтобы мои потомки были многочисленны, живучи и род мой не прервался до скончания времен.

Он понимал, что хитрит, загадывает два желания вместо одного, но с другой стороны — если это желание не является для Оракула правильным, то оно все равно не будет исполнено.

И тогда жить Йохану по прозвищу Кнут осталось несколько мгновений.

Наступила тишина, такая звонкая и мучительная, что у него возникло желание заорать, подпрыгнуть, сделать хоть что-нибудь, лишь бы нарушить это ужасное, рвущее уши безмолвие…

«Будь по-твоему», — молвил Оракул.

Сверкнуло, что-то с шорохом упало на пол, и ворота из синего камня начали закрываться. Но прежде чем они захлопнулись, в крохотную щель проскочил шустрый рыжий таракан.

Оказавшись на верхней ступени лестницы, он поводил длинными усами и двинулся вниз…

МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО

ВКУС СЛОВА

^{Иллюстрация Игоря ТАРАЧКОВА}

— Теперь покажите, чему научились. Того, кто

лучше всех справится, буду учить дальше, а остальным — до свидания. Идите сюда, перед всеми открыто позорьтесь или хвалитесь, по заслугам и честь!

— Да уж, по заслугам, — пробормотал под нос унылый Хвощ. — Эх, чувствую, мать мне устроит учение…

Шмель молча поднялся на широкий помост, с которого обычно объявляли новости, а теперь здесь был выставлен стол — широкая доска на двух бочках, с въевшимися пятнами от пивных и винных донышек… Вереницей подтянулись и встали у стола шестеро ребят от двенадцати до шестнадцати, проучившиеся кто год, кто полтора. Шмель занимался меньше всех — восемь месяцев.

— Готовы? — учитель возвысил голос.

— Мастер, я язык обжег, — тихо сказал Плюшка. — И у меня нос сопливый. Нюх потерялся.

— Уходи. Зачем ты мне сдался с сопливым носом.

— Мастер, я просто язык обжег…

— Ну-ка, тихо все!

Толпа, окружавшая помост, притихла. Здесь были друзья и родственники учеников, братья и сестры, соседи и приятели. Отдельно, на вынесенном из трактира кресле, восседал Глаза-и-Уши — личный княжеский советник. Он был немолод и сухощав, прозвище приросло к нему намертво, и настоящего имени никто не помнил.

Матери и отца Шмеля не было, конечно, у помоста. Там, далеко на перевале, они не могут оставить трактир; Шмель поежился. Отец отпустил его учиться с единственным условием: стать мастером, сделаться уважаемым человеком в Макухе. Ремесло языковеда отец не ценил, но положение в обществе — очень.

Все эти восемь месяцев Шмель не думал ни о чем, кроме учебы. Не гулял ни на одном поселковом празднике. Ни разу не просился домой, проведать родных. Тина, дочь хозяина таверны, где Шмелю позволили жить, говорила: этот парень постигает языкознание, будто жених невесту в первую брачную ночь. Шмель не мог судить насчет невесты: он еще не целовался ни с кем. Он учился, как плыл в быстрой воде, боясь остановиться, и вот доплыл до испытания…

Лишь бы не подвел язык.

На столе стояли рядком простые керамические кувшины с узкими горлышками. Учитель поманил пальцем высокого Лопуха, старшего из учеников, уже взрослого:

— Какой?

Выбирать было особенно не из чего — кувшины казались одинаковыми, разве что чистили их в разное время и с разным усердием. Лопух указал на тот, что был с надтреснутой ручкой. Мастер плеснул в стакан густой жидкости тыквенного цвета:

— Пробуй.

Лопух глубоко вздохнул. Принял стакан дрогнувшей рукой, поднес к губам, понюхал, раздувая ноздри. Смочил рот; вся площадь притихла.

Лопух глотнул смелее. Раздувая щеки, покатал жидкость во рту. На лице его было написано такое усилие, будто парень тянул из болота увязшего по уши осла.

— Ну-ка? — мастер решил, что времени прошло достаточно.

— Движется, — обреченно сказал Лопух.

— Кто движется?

— Можно еще попробовать?

Мастер подлил ему жидкости из того же сосуда, парень набрал полный рот и так застыл. Девчонка, считавшая себя Лопуховой невестой, пробилась к самому помосту и глядела снизу вверх умоляющими глазами.