«Если», 2011 № 04
Шрифт:
Элька то краснела, то бледнела. «В твоем возрасте мечтают не об отце, а о возлюбленном», — сказал он ей, а она и не знает, мечтает ли она о возлюбленном. Вот об отце она мечтала, и лучше было бы этой мечте не сбываться. Но ведь ее все равно рано или поздно выдадут замуж, так почему бы…
Задумавшись, она свернула было в боковой коридор, но компаньонка, ласково взяв ее за плечо, сказала: «Пойдем, лапушка», — и Элька впервые осознала, какие мощные мышцы скрыты под пышными рукавами ее платья.
В комнатах, когда компаньонка помогала ей переодеться (цепочку с жемчужным кулоном Элька положила на
— Ты что-нибудь знаешь о тюленях? Расскажи.
Компаньонка пожала могучими плечами.
— Не больше, чем ты, лапушка. Морской народ. Нелюди. Оборотни.
— А где они живут? Должны ведь они где-то жить?
— Они живут в море. Где же еще.
— А… откуда тогда… такие наряды и все остальное?
— С погибших кораблей, — заявила компаньонка авторитетно, — раздевают мертвецов, сушат и складывают все в пещеры. Сундуки со дна морского, сокровища. Видела, все наряды старые. Это потому что корабли утонули давно.
Элька поежилась.
Вот и деда говорил, тюлени расплачиваются золотом с затонувших кораблей.
— А говорят, они когда-то спасали утопающих. И еще рассказывают про одного рыбака — как он взял в жены тюленью деву. Спрятал ее шкурку, и она не могла перекинуться обратно. И она жила с ним и родила ему детей. А потом ветер хлопнул дверью и шкурка упала с притолоки. И она натянула ее — и все…
— Это сказки, золотко. Никто не знает, чего они на самом деле хотят.
Она как бы невзначай потянула к себе подарок седого тюленя, но Элька не позволила:
— Дай сюда. Это мне подарили.
— Как знаешь, лапушка, но я бы… я потом отдам господину герцогу.
— Это не твое, — сказала Элька и забрала украшение. Компаньонка решила не спорить. Она вообще была покладистая. Элька подумала, что начинает ее ненавидеть.
И эта цепь тоже с погибшего корабля? Она была тонкой работы, вся в цветах и листьях и сама по себе красивая, даже если не принимать во внимание жемчужину, а одно звено, самое крупное, явно служило замком, потому что его можно было развинтить на две половинки.
Непонятно, зачем замок, если цепь и так можно свободно надеть через голову. Замок был внутри полым, вроде самопишущего карандаша, и в нем, свернутая в трубочку, лежала узкая бумажка, такая тоненькая, что выведенные на ней буквы просвечивали насквозь.
Элька оглянулась на компаньонку. Та вешала Элькино платье в гардероб и потому не могла видеть девочку ни просто так, ни в зеркале.
Тогда Элька осторожно вытащила бумажку и зажала ее между указательным и средним пальцами, а потом быстро завинтила замок, надела цепь на шею и не торопясь отправилась в умывальню. Там, усевшись на край розовой, точно морская раковина, ванны и пустив тоненькую струйку воды, чтобы шумело, она при свете электрического рожка развернула записку.
— Тебе здесь угрожает опасность, — шевеля губами, прочла она, — в соседнем с замком звене снотворное. Брось его в питье охранницы, а когда она заснет, выходи вечером в сад. Никому не говори.
Элька недоуменно покачала головой, разорвала записку на мелкие клочки и бросила в отхожее место. Потом осторожно развинтила соседнее с замком звено, там лежала круглая таблетка величиной с ноготь. Элька спрятала ее в карман, торопливо вышла из
Может, это заговор и ее, Эльку, хотят похитить? Чтобы, например, не дать ей выйти за тюленя и спасти страну. Но ведь эту цепь сам старый тюлень ей и передал. А он у них вроде главный. Значит, это какой-то важный секрет. Может, заговор против герцога? Но он как-то прознал об этом и хочет предупредить ее или самого герцога, однако не может сказать этого прямо, потому что кругом враги?
Или и правда опасность угрожает ей самой?
Компаньонка накрывала стол к ужину, Элька смотрела, как она расставляет чашки и подносы. До чего ж у нее могучая спина и сильные руки.
Если бы компаньонка хоть иногда оставляла ее одну, подумала Элька, все было бы проще. Но она же не охранница, она просто компаньонка…
И дождавшись, пока компаньонка отвернется, она бросила таблетку в носик красивого розового чайничка, расписанного цветами и птицами.
Она уже привыкла к тому, что резиденция по вечерам пустынна и даже электрические рожки горят вполнакала. Вот и сейчас ей по дороге никто не попался. Крокусы давно отцвели и сирень тоже, а фигурно подрезанные живые изгороди буйно разрослись и скрывали от глаз скамейки под увитыми розами шпалерами и белые мраморные бассейны, в которые смотрелись белые мраморные женщины. Сумерки сгустились, и мраморные женщины казались призраками, тоскующими каждая в своем одиночестве.
Теплый ветер дул с моря, и Элька подставила ему лицо, вдруг осознав, что впервые с тех пор как ее доставили ко двору господина герцога, она прогуливается по аллеям одна.
— Но если… если все так, как ты говоришь, Эрик, они могут потребовать отдать им Лидушку.
— Это было бы не худшим выходом. Она еще не вошла в возраст. Мы могли бы по крайней мере обещать. А потом, когда все наладится, расторгнуть договор. Тогда в их помощи уже не было бы нужды.
Элька затаила дыхание и остановилась. Они сидели по ту сторону живой изгороди, на скамье, скрытый в траве газовый рожок заставлял пылать белым огнем кромку светлого платья женщины.
— Я не отдам ее им, — сказала женщина тихо, — этим монстрам.
— Дорогая моя, они вовсе не монстры. Это все предрассудки суеверных рыбаков. Но они не согласятся на замену. Они пришли за другой. За этой.
— Но почему, Эрик, почему?
— Приморский поселок. Наверняка были какие-то контакты. В таких поселках это иногда случается. Несмотря на тотальную вражду. Я так и ждал чего-то подобного — уж больно гладко все шло. Просто как подарок судьбы. Кто ж знал, что они вспомнят о древнем договоре?
— Эрик, но… А если ты им откажешь?
— Они возьмут нас измором, дорогая. Отгонят рыбные стада прочь от берегов. Впрочем, им даже не придется этого делать. Мне выкрутят руки собственные министры. Эти жирные бюргеры.
— Эрик… что же нам делать?
— Я и так сделал все, что мог. Больше того, что мог. Сделаю еще. Еще одно невозможное.
Элька по его голосу поняла, что он поднимается со скамьи, и. отступила в тень.
Отец и правда не хочет отдавать ее тюленям. Он мог говорить что угодно на людях (он называл это не ложью, а политической необходимостью), но вот наедине со своей супругой, когда он был уверен, что никто их не слышит…