«Если», 2010 № 09
Шрифт:
— В чем-то он прав. Коллеги, независимо от целей каждого из нас, давайте обсудим их наедине — в отсеке управления. В конце концов, судьба этой летающей смертельной ловушки может удостоиться нашего внимания.
— Моя нынешняя форма неуязвима даже для атомного оружия малой мощности, — заявила Йи. — Я ничего не боюсь.
Бог Шансов усмехнулся, всплеснув воду в своем аквариуме:
— Не выпендривайся. Не хватало нам устраивать состязание, чья телесная оболочка круче. Я поддерживаю предложение коллеги.
— Вот и прекрасно, — согласилась Йи. — А то я уже испытываю сильное
И, словно наличие кворума избавило их от необходимости изображать любезность по отношению к туземцам, троица направилась к лестнице.
— Стойте! — прохрипел Кирпич. — Где книга, Йи?
— О чем бы ты ни говорил, Чин, — ответил иксионец, скрываясь за поворотом, — я понятия об этом не имею.
Кирпич зарычал и пополз следом за инопланетянами, волоча правую руку, потом рухнул на палубу. Ребра нестерпимо болели. Он постучал по значку:
— Киб, к тебе гости…
— Будто я не знаю, — ответила она. — Ракеты почти долетели. Держитесь, сейчас выстрелю из лазера. — Освещение на миг потускнело, и Кирпич ощутил новую вибрацию палубы. — Одна готова. Но вторая приближается… приготовьтесь к более сильному ускорению.
Кирпич сдался и перекатился на спину. И это спасло его от серьезных ранений, когда Киб снова включила разгон.
Кирпич потерял сознание.
С пагодами по краям, окруженное сливовыми деревьями, поместье увенчивало островок в Эллинском море. Островок был искусственным — коралловая матрица, окутывающая обломки колониального посадочного модуля. Когда-то Чин служил на его борту. Его богатые потомки считали это место священным. И фундамент поместья они заложили вручную.
Прозвище Гесара Чина было не случайным. Его семья чтила свою историю, и какое-то время они, как и все ранние марсиане, были каменщиками.
Уже очень давно Чин здесь не рыбачил. Он наслаждался плеском воды под причалом, радужным блеском чешуи местной форели, страницами голографической книги над удилищем. Многие годы рейсов и анабиозов вырвали его из потока жизни, но родственники понимали, что, если бы не Кирпич, то поместье оказалось бы продано с аукциона в тяжелые времена, два столетия назад. Они называли его гун-гун — уважаемый старейшина и никогда не упоминали о контрабанде. И все же он был здесь почти чужаком. Больше всего он ощущал себя дома, когда сидел на причале.
И был почти счастлив увидеть в небе искорку правительственного челнока.
Специалист программы музеев и объектов культуры Вигнесс был землянином, высоким блондином-норвежцем, и гордился размерами своего тела. Подходя, он подчеркивал его, топая ботинками из искусственной кожи. Кирпич вспомнил руки Вигнесса на горле бывшего партнера.
— Вы обдумали предложение? — напрямик спросил Вигнесс.
— Слишком горячо, — ответил Кирпич, переходя на старинный жаргон. — Кто-нибудь может начать свою игру.
— Даже техника людей способна засечь пирата на расстоянии месяцев подлета. Не волнуйтесь, Кирпич. Я не шлю вас на гибель. В холодной пустыне Койпера бурь не бывает.
— Слишком горячо.
Внезапно
— Лист двадцать седьмой, левая сторона, — пояснил Вигнесс. — Узрите символы евангелистов — Матфей, Марк, Лука и Иоанн. Оцените утонченность линий и красок. Ощутите страсть библиофила.
— Хватит, — попросил Кирпич.
— Хорошо, — согласился Вигнесс, и замелькали новые страницы "Келлской книги".
Кирпич увидел строки темного округлого текста, заглавные буквы которого взрывались красками наподобие павлинов или фруктовых деревьев, портрет евангелиста Иоанна, столь же великолепный, как портрет любого монарха, но с книгой в руке вместо меча, и водоворот цветов на других страницах, притягивающий взгляд Кирпича столь же неумолимо, как и мандалы его собственной культурной традиции. Изощренность этих иллюстраций свидетельствовала о такой преданности своему делу, словно монахи писали эти страницы своей кровью.
— Хватит! — взмолился Кирпич. Во рту у него пересохло. Он невольно прикрыл глаза ладонями, точно заслоняясь от солнца.
Большинство марсиан стремилось к буддистской отстраненности от мира, но они обожали бумажные книги. Возможно, то была историческая причуда, порожденная культурой апостольских посланий на Землю, тибетским уважением к учености, дороговизной производства компьютеров на Марсе, относительной легкостью выращивание растений в куполах, где в воздухе было много углекислоты… или просто ностальгией. Кирпич тоже попался на эту наживку, но и извлекал из нее выгоду.
— Все триумфы нашего вида, — сказал Вигнесс, словно проникнув в сознание Кирпича, — и все его отчаяние… без воспоминаний они не стоят ничего. И ничто не говорит о воспоминаниях так, как написанное слово.
Кирпич облизнул губы:
— Вы настолько уверены в том, что я исправился?
Вигнесс усмехнулся.
В Эллинском море плескалась позабытая рыба.
…Пробуждение.
— Ладно, — говорил Мерк кому-то очень далекому, — готов признать, что в худшие переделки я еще не попадал.
— Кирпич, — вонзился в него голос Мезы, — очнись.
Глаза и грудь Кирпича болели. К тому же он еще и обмочился. Он открыл глаза, но увидел не образ евангелиста, а Мезу. Стало отчетливее лицо его первого помощника, но не свои образы. Что же ему приснилось? Или привиделось? Воспоминания были расплывчатыми, как рыба под водой. Но он был нужен своему экипажу.
Все трое дрейфовали в полутемном коридоре кольца. Лампочки в нишах излучали тускловатый зеленый свет. Вокруг Кирпича плавало облачко темных орешков бетеля. Двигатель не работал, поэтому веса из-за ускорения не было и кольцо не возобновило вращение.