«Если», 2010 № 04
Шрифт:
Наверное, так бы я и сгинул окончательно, раздавленный тяжким крестом искателя чуда, если бы однажды не случилось нечто такое, что заставило меня забыть о всех неудачах и вновь вернуться к своей давней затее.
Мне казалось, что Синичка мне не поверит, приняв мои слова за тупую шутку или попытку ее заинтересовать (собственно говоря, так оно и было), но вместо того чтобы сказать что-нибудь вроде: "Это не смешно" или "Вы сами-то себе верите?", она вдруг взмахивает своими пушистыми ресницами и на
— Для чего?
— В смысле? — не понимаю я.
— Вы только что заявили, что программируете людей, — поясняет она. — Вот мне и интересно знать, для чего вы их программируете. Ведь, согласитесь, у каждой компьютерной программы есть какое-то предназначение. Это может быть игра, выполнение каких-то операций, которые не под силу человеку, средство для создания книг, фильмов, наконец… А люди-программы — ради чего?
А она не так проста, как мне казалось. Хотя вовсе не похожа на интеллектуалку. Можно подумать, она меня старше лет на десять, а не наоборот.
Ну и что теперь? Выложить ей всю правду о себе? Или начать отшучиваться, притворяться дураком и врать, врать, врать?.. Боже, какой я идиот: сам себя загнал в тупик!
— Послушайте! — фальшиво-бодрым тоном восклицаю я. — А не пойти ли нам искупаться? А то ведь поджаримся на этом солнце, как два бифштекса!.. В конце концов, на пляже люди обычно купаются и отдыхают, а не ведут умные беседы!..
Она на секунду задерживает на мне свой странный взгляд, а потом отворачивается. Словно ее внезапно заинтересовало, как неподалеку компания мускулистых парней играет в волейбол.
— Извините, но я не могу, — роняет она, не поворачивая головы. — Конечно, вы-то идите, купайтесь, а я… Я лучше посижу здесь.
— Но почему? Обещаю: исключительно для вас вода будет великолепная!
— Я знаю, — доверчиво улыбаясь, сообщает она. — Только я… Мне нельзя…
— Что, не взяли с собой купальник? — все тем же дурацки-развязным тоном спрашиваю я.
— Нет-нет, — качает она головой. — Дело не в купальнике…
— А что же тогда? Не умеете плавать?
— Да нет, умею. Точнее — умела. Раньше… давным-давно… А теперь мне остается только сидеть на берегу и смотреть, как купаются другие.
— Но почему?
Она не удивляется моей настырности. И не возмущается той беспардонностью, с которой я влезаю в ее жизнь, как клещ в тело жертвы, чтобы сосать кровь.
Она просто быстро поднимает широкую штанину своих кремовых брюк почти до бедра и тут же опускает ее.
Десять миллисекунд, не больше.
Но мне их хватает, чтобы испытать глубокий эстетический шок. Ее нога почти по всей длине изъедена жуткими шрамами — по-моему, еще не до конца зажившими. Это не та женская ножка, которую следовало бы демонстрировать на подиуме. Скорее, это конечность скелета, слегка прикрытая плотью и желто-багровой кожей. Палка, источенная древесными червями. Ходуля. Инструмент для ходьбы.
Странно. Зефир мне про это ничего не говорил. Хотя о специфике клиентов меня следует информировать.
— Простите, — искренне говорю я, —
— О, ничего-ничего, — откликается Синичка, изо всех сил стараясь улыбнуться. — Только не жалейте меня, ладно?
— И в мыслях не было, — подхватываю я. — И вообще, я не понял, с чего это вдруг вы решили доказать мне, что у вас на ногах не растет шерсть…
Она наконец опять улыбается.
— А вы ничего, — констатирует она. — Хотя извините, конечно, но я поначалу приняла вас за очередного киллера…
Однажды вечером я возвращался домой в состоянии полного отупения. В то время я подрабатывал в качестве так называемой "ходячей рекламы". Наверное, многие видели возле различных торговых или увеселительных заведений человека, представляющего собой подобие сэндвича, в котором роль ломтей хлеба выполняют фанерные плакаты с хвалебными лозунгами в адрес заказчика.
Работа эта мне была по душе тем, что давала возможность днями напролет практиковаться в умении влиять на совершенно незнакомых людей — без особых успехов, впрочем.
В то же время это был изматывающий, тяжелый труд. Восемь часов на ногах при любой погоде. К концу дня ноги превращаются в чугунные тумбы, все тело разламывается на куски, во рту стоит полынная горечь от множества выкуренных сигарет, и вообще чувствуешь себя полным дерьмом, поскольку, по большому счету, ты занимаешься делом, которое никому на свете не нужно.
На скудные гроши, которые я получал от этих упражнений в неспортивной ходьбе, мне удалось снять комнату в старом районе, где здания напоминали безнадежно больных, на которых махнули рукой врачи.
Однако в том измочаленном состоянии, в котором я находился в тот вечер, мне хотелось лишь одного — быстрее добраться до дома, наскоро перекусить и рухнуть в постель.
Естественно, любое препятствие я рассматривал как угрозу моему законному праву на отдых. И когда в полутемном подъезде меня остановил тип неопределенного возраста с сакраментальной просьбой ссудить энную сумму, которая ему позарез необходима именно сейчас, поскольку у него сегодня день рождения и вот-вот придут гости, а на адекватное угощение не хватает финансов, то я мысленно возвел очи горе и пробормотал: "О Господи, ну почему именно я попался этому алкашу?!".
Денег у меня и вправду в тот момент не было, и, сообщив это своему собеседнику, я собирался двинуться дальше по лестнице, но не тут-то было. Мужик оказался на редкость настойчивым и велеречивым. Вцепившись в мой рукав и щедро обдавая меня застарелым перегаром, он принялся мне втолковывать, что хотя насчет дня рождения он соврал, но без бутылки он сегодня никак не сможет выжить и, таким образом, я — его единственная надежда и спасение.
Между нами завязался странный диалог, напоминавший отрывок из пьес гения театра абсурда Эжена Ионеско, когда каждый из собеседников изъясняется вполне нормальными фразами, но в целом создается впечатление, что разговор происходит между пациентами психлечебницы.