«Если», 2001 № 06
Шрифт:
Город отсюда не был виден. Склон плавно нисходил к реке, петляющей внизу. Тот берег был круче, а за изъеденными ветрами и временем причудливыми скалами далеко на горизонте поднималась заснеженная вершина горы, имени которой я не помнил, а может, и не знал. Из густой, но невысокой травы кое-где выступали мшистые валуны. В высоком дереве, что росло наособицу, я признал по тонкому стволу и длинным, похожим на шнуры, ветвям бременскую листвянку. Не сравнится, конечно, с костяным деревом, но тоже редкое.
Пока я рассматривал окрестности, девушка присела
В сумке кроме бубна оказалась простенькая чаша из обожженной глины. Я уставился на нее, но ни одного прайса вспомнить не смог. Ну, бывают, наверное, здесь и просто дешевые предметы… Вслед за чашей появилась прозрачная фляга, тоже особой ценности не представляющая. Разве что напиток чайного цвета в ней — редкий контрабандный коньяк мастера Покро с Парижа-100, доставленный прямиком из Федерации по дипломатическим каналам.
Но это оказался не коньяк. Девушка плеснула немного на донышко, сделала глоток, протянула мне. Я пожал плечами, повернул слегка чашу…
Жидкость на вкус оказалась похожей на крепкий бальзам из многих трав. Глоток теплым комом упал в желудок, приятная слабость разлилась по телу, ноги на какой-то миг ослабли, я уселся прямо на траву, привалившись спиной к валуну.
Девушка улыбнулась, потом медленно обвела сосредоточенным взором все вокруг, словно запечатлевая картину. Взяла в правую руку бубен, слегка встряхнула и словно ненароком прошлась пальцами по натянутой коже. Левую руку подняла, странно растопырив пальцы.
И начала танцевать.
О чем мне теперь говорить, слепому, обманутому щенку…
Она медленно, плавно кружилась на месте, иногда делая маленькие, еле заметные шажки в разные стороны. Бубен выбивал какой-то простой ритм, но я не чувствовал ритма в ее движениях, они сливались друг с другом. Это было не похоже ни на один знакомый мне танец, а ведь я посетил немало дансплацев на разных мирах: там много интересного можно услышать, а по одежде подростков… Мысль об оценке вдруг показалась неуместной. А движения танцовщицы между гем становились… чем? Не знаю, слова почему-то стали терять смысл, а образы, напротив, наполнились им.
Она летела по траве, едва касаясь ее пальцами стройных ног, вдруг замирала, а порой словно исчезала, сливалась с природой, но от меня спрятаться не могла, я видел, вот она — составлена изгибом листвянки и облаком, нет, сейчас она соткана из тени скалы, что нависает над рекой, и плеса, серебрящегося под этой скалой, через миг ее тело образуется из шелестящего ветра и вскрика испуганной птицы; но вот снова она кружится на поляне, а бубен рокочет в моей голове, и с каждым ударом одна за другой с мироздания срываются мутные вязкие пленки, и наконец, все предстает передо мной в невыносимой яркости и чистоте. Я закрываю глаза.
Потом открываю.
Она стоит передо мной, дыхание ее легко, а тела аромат сводит
Я мог ослепнуть от ее красоты.
Потом время остановилось и продолжило свое течение, когда мы лежали на мягкой траве, отдыхая.
Мне казалось, что я умер и родился, причем неоднократно.
Но когда мы вернулись обратно, к двум старикам, ведущим неспешный разговор, я, преисполненный гордого спокойствия, вдруг заметил, что оцениваю тонкую резьбу на арфе, но не по прайсу, а как-то иначе, соразмерно удовольствию, которое мне доставляет ее созерцание. Игра блесток костяного дерева забавляет своей неповторимостью, а девушка, сидящая рядом с арфой, весьма красива, но не столь прекрасна, как Хора.
Раньше я и подумать не мог, что сравнение тоже бывает приятным.
Следующая мысль была уже не очень приятна. Я открыл, было, рот, но тут заговорил Речной Старец:
— Смотри, как наш парень сияет! Вижу, сладилось дело. Ну как?
— Зверь! — коротко ответила Хора и погладила меня по голове.
Почему-то захотелось опрокинуть ее на пол и содрать одежды…
— Вот видишь, Ншан, — продолжал Старец, — мир открылся ему с другой стороны! А всего-то — разбудили подавленные половые инстинкты! Теперь ты понял, из чего на самом деле произрастает чувство прекрасного? Сняв нейроблок, мы изменили, высвободили пафосное, аффектированное отношение к миру. С помощью танца мы инициировали его, и теперь перед ним откроется истинная ценность искусства.
— Не надо горячиться, — усмехнулся Сатян. — Совратили парня, ну и ладно. Только вот онтологию не надо разводить, твоя философия немного спермой забрызгана.
Теодор тяжело задышал, руки его заелозили по столу, и он медленно покачал головой:
— А ведь стоит ей моргнуть, как он тебе кишки выпустит и на твою упрямую голову намотает!
Сатян с большим интересом уставился на меня, долго разглядывал, а потом спросил:
— Неужели намотаешь?
Я молчал. Они говорили не о том, надо их предупредить, если дадут слово вставить. А за Хору не только Сатяна, я весь Параисо вырежу быстро и легко. Нет, что-то не так, кровь, трупы — омерзительное зрелище, нельзя красоту поганить смертью…
— Убивать — некрасиво, — наконец выдавил я из себя.
— Ха! — вскричал Старец. — Это ты сейчас так думаешь. Но я рад, безмерно рад! Истинное искусство побуждает к лучшему образу действия, оно апеллирует к высоким чувствам, а не к порокам. Убедить, а не заставить, обольстить, а не принудить — вот в чем моя сила. Мику открылось прекрасное, он стал другим. Я подарю всем людям красоту, спасительную красоту!
— Да ради Бога, — протянул Сатян. — Хороший дом ты хочешь построить, крепкий. Но мне почему-то кажется, что от такой любви к искусству кровищи поболе будет, чем от доброй войны.