Есенин

Сегень Александр Юрьевич

— О, Господи!

Спустя некоторое время Таня вернулась к столу одна. Лицо её горело яростью.

— Ты должен был пойти с нами, — сердито сказала она Артосову, сев рядом. — Это вообще уже ни в какие ворота не лезет! Мерзавец! Что он о себе вообразил!

— Да не знаю, почему я и вправду не пошёл… Я не думал, что он может… А что случилось?

— Пришлось садануть ему как следует по мордасам. Щеку гаду до кровищи расцарапала. Будет знать, гадина! Щек'y или щёку, как правильно?..

Потом

они плавали вдвоём в бассейне. Никто, кроме них, не хотел плавать там под дождём. А они словно ошалели от забытого с детства удовольствия, когда так хочется купаться, что лезешь в речку или в море, несмотря на дождь. К тому же, вода и в бассейне, и с небес была тёплая.

— Как хорошо! — говорила Таня.

— Как прекрасно! — говорил Артосов.

Хворин залез было, поплавал туда-сюда, но пробурчал:

— Чо-то я такой пьяный…

И удалился.

Лещинский прогулялся мимо и пробормотал:

— Под дождём? Оригинально…

Леонидова под ручку с тряским Днестровым, многозначительно поглядывая, несколько раз прошествовала мимо бассейна, в котором плавали Артосов и Таня, и до ушей Артосова донеслось:

— На ходу подмётки рвёт…

Вот те раз, ещё ничего не случилось, а он и она уже попали под колпак. И теперь уже всё равно, случится или нет, а про них будут говорить: «Между ними было».

Но вечно плавать в бассейне под дождём невозможно, а что делать дальше? И тут Таня сказала:

— А у меня есть виски и ликёр «Бейлис». Хочешь?

В её номере они уселись на балконе, смотрели на дождь и без умолку разговаривали. Он попивал виски, она ликёр, говорили почему-то очень много о своих семьях. Артосов понял, что очень боится, когда наступит какой-то решающий миг, он всё оттягивал его и лучшим способом для этого оказалось рассказывать про жизнь с женой, про то, как рождались и росли дети. Собственно говоря, это было и не его-то изобретение. Любая женщина, любой мужчина, когда хотят показать собеседнику, что между ними не может и не должно что-то произойти, начинают много рассказывать о семье.

О Тане он узнал, что она прошла вместе с мужем трудный путь становления его фирмы, было дело, когда его на счётчик ставили, угрожали расправой, заодно и её могли убить. Доходило до суммы в полмиллиона долларов долга, но всё к счастью окончилось постепенным выкарабкиванием, а затем и началом процветания. Оказалось, что она не просто жена богатого человека, но и работает в его фирме.

— И кем же?

— Бухгалтером.

— Вот те на!

— Разочарован? Понятное дело. Поэт и бухгалтер — вещи несовместные, не так ли?

— Традиционно…

— А между прочим, как переводится с немецкого слово «бухгалтер»?

— Полагаю, не так же, как «бюстгальтер».

— Оно переводится так: «бух» — «книга», «хальтер» — «держатель». А в совокупности

можно перевести: «книгодержец».

«И всё же, всё же…» — подумалось Артосову.

Они продолжали смотреть на дождь, попивать и разговаривать. Разоткровенничались до того, что он зачем-то узнал о ней некоторые весьма интимные вещи. Например, что у неё не может быть детей. Когда-то у неё был один прохвост, который не хотел детей и несколько раз отправлял её на аборт, что в итоге кончилось плачевно.

Зато потом они с Дмитрием взяли мальчика и девочку из детского дома, растят, воспитывают.

«Как хорошо, что у нас так крепко. У меня с Асей, у неё с Дмитрием», — думал Артосов.

Потом они читали друг другу любимые стихи любимых поэтов. Впрочем, Таня наизусть знала мало, лишь отдельные четверостишья, а Валера блистал, вошёл в раж. Дождь не утихал, и это было так здорово. Он шумел, читая свою длинную и бурную поэму.

— Валера… — произнесла Таня. — Раньше мне так не нравилось это имя.

— Кстати, поэтов Валериев почти и нет, кроме меня.

— Сейчас, сейчас… А Валерий Брюсов?

— Очень плохой поэт.

— Слушай! — обрадовалась она. — Я тоже считаю, что очень плохой. Только никогда бы не решилась в этом признаться. Так здорово, что ты это так смело…

— Если тебе не нравится какой-то поэт или художник, никогда не стесняйся в лоб говорить об этом. Если б ты сама не была поэтом, другое дело. Но ты поэт, будь смелая. Кого ещё не любишь? Говори!

— Страшно произнести…

— Ну же!

— Есенина.

— Сильна! Сразу на кого замахнулась!

— Точнее, даже не его, а его самого… Фу ты… Не стихи сами, а его как личность. Я бы при встрече ему бы тоже морду раскровянила.

— Щек'y или щёку?

— И то, и другое.

— И тем самым только влюбила бы в себя.

— Не исключено. А как он с Бениславской погано себя вёл. И с первой женой, и с детьми… И в стихах у него я терпеть не могу псевдонародность. Всяческую звень, стынь там, бзынь какую-то. А у позднего Есенина есть просто пронзительные стихотворения. Твои стихи как будто продолжают то, что не успел Есенин тогда. И очень хорошо, что у тебя нет ни одного стихотворения под Есенина… Так, теперь твоя очередь. Кого из признанных не любишь?

— Бутербродского.

— Ой, я тоже ничего не нахожу. Деланное всё какое-то, искусственное. Есенин плох, когда он подделывался под народного поэта. Бродский всю жизнь подделывался… как бы это сказать…

— Под Бродского.

— Точно! Мэ-мэ-мэ, мэ-мэ-мэ… А попробуй где-нибудь рот раскрой. Заклюют. Бродского она не любит! Скажут: «Дремучая!» А ведь у него нет ни одного стихотворения, которое взяло бы за душу. Которое…

— Запомнилось. И ты бы уже не забыл его никогда. В любой обстановке наизусть.