Есенин
Шрифт:
Дождь не прекращался, и в микроавтобус пришлось бежать как сквозь ковровую бомбардировку. Мокрые и хохочущие представители современной российской словесности разместились в удобном мерседесовом салоне и поехали дальше. Настроение у всех было великолепное настолько, что взялись петь, и пели весьма стройно. А не имевший ни слуха, ни голоса Лещинский — так он и молчал. Только после каждой песни вскрикивал:
— А теперь вот эту! — И называл новую, которую мигом хватали и пели. А когда забывали слова, Вадим Болеславович суфлировал.
За стеклами автобуса лились потоки, за которыми теперь лишь угадывались очертания цейлонских деревень, пальм, хижин и слонов. И мир там, за окнами, казался ещё более диковинным, загадочным, пленительным. Таня сидела у окна, и, глядя в окно, Артосов одновременно мог много смотреть на Таню, на чудесные линии её щеки, подбородка, лба, слегка растрёпанных и влажных волос, от которых исходил волнующий аромат.
— Ах Таня, Таня, Таня! Какие очертания! — вздохнул он, приблизив губы к её уху.
Она засмеялась и на мгновение сжала ему руку своей рукой. «Погиб поэт, невольник чести!» — весело подумал Артосов.
Опять пели. Потом заметили, долго стоим. Стали спрашивать у водителя и сопровождающего их гида Андрея, которого на самом деле звали так, что и не выговоришь: «Мандараправинда». Он был сонный, под стать Викусе Хитровой. Выяснив, объявил на своём цейлонском инглише, что «на дороге стоит, я не знаю, как сказать, но он является священным животным, и пока он стоит на дороге, ехать нельзя». Так перевела слова цейлонца Таня.
На священное животное захотелось посмотреть. Разведчиками вызвались Артосов и Хворин, который сегодня был не мрачным, а каким-то злобно веселым. Два поэта выскочили под дождь, прошли немного вперёд и увидели довольно впечатляющую картину. На дороге, идущей в гору, с двух сторон замерли встречные потоки легковых машин, грузовиков и автобусов. Между ними на пустом отрезке шоссе замер довольно крупный варан. Он сидел неподвижно и с завидным удовольствием наслаждался дождевым душем.
— Ох и не хрена себе! — воскликнул Хворин. — Чудище! Ты чо нам дорогу не уступаешь!
— А если мы тебя пощекочем? Эй, товарищ! — крикнул рептилии Артосов.
Но, понятное дело, никаких действий во избежание международного конфликта, поэты не стали предпринимать. К тому же и доисторический властелин, словно вняв просьбе иностранных гостей, шевельнулся, поднял одну лапу, переставил её, поднял другую и тоже переставил, нехотя сдвинулся с места и медленно пошагал. Наконец, покинул шоссе и уполз в близлежащие заросли. Машины загудели и стали трогаться с места. Артосов и Хворин пулей метнулись к своему автобусу, мокрые ворвались в него и, перебивая друг друга, поведали миру об увиденном.
— Врут оба и не краснеют, — не поверил Днестров.
— Д-конечно, врут… — пробурчал Лещинский.
— А жалко, если врут, — сказала Леонидова.
— Здесь вараны
— А я им верю! — воскликнула Таня. — Хоть режьте меня, а верю. Может, это не варан, а какой-нибудь оставшийся от Юрского периода динозавр. Сами же говорите, что на Цейлоне всегда погода одинаковая. Может, оттого здесь и сохранились несколько…
Когда мокрый Артосов уселся с ней рядом, она прошептала ему:
— Если и наврали, то здорово!
— Да правда рептилия! Честное слово! И если уж на то пошло, что не наврали, а наваранили.
А сам подумал: «Может, это и впрямь не варан? Может, это змей искуситель?»
В долину Канди, известную всему миру по высокогорным чайным плантациям, прибыли уже в темноте. В номерах гостиницы поселились так же, как в последнюю ночь в Коломбо. Естественно, Цекавый первым делом заговорил о наболевшем:
— Ну уж нет, сегодня кто-то из нас с тобой будет спать здесь, а кто-то в номере у буржуйской жены. С какой стати она одна в номере люкс!
— Но ведь это её муж оплатил нам поездку сюда. Разве нет?
— А у него откуда деньги? Подумай об этом! Он ограбил страну. Нас с тобой. И деньги, которые должны бы принадлежать мне и тебе, он, видите ли, вносит за нас. Делает нам благодельню. А дулю не хочет получить? Так что, и номера люксы нам принадлежат! И всё, что в этих номерах живёт и шевелится!
— Это сильно сказано, — согласился Артосов. — По-ленински.
— Я решил так, — продолжал Цекавый. — Если даже обломится не мне, а тебе, то я, так и быть, временно оставлю господина Проломова Д.А. в покое. Не дам ходу компромату.
— Неужели ты так силён, что можешь свернуть ему шею?
— Померяемся?
Дождь не стихал, и за ужином, разумеется, лишь для того, чтобы не простудиться, стали пить отечественную водку, которой, в соответствии с инструкциями, у каждого в чемодане было по две бутылки. Хитрова читала свои свежеиспечённые стишата:
Воскресенье. По-английски «санди».
Я приехала в долину Канди…
В этот вечер у Тани не болела голова, и она тоже понемногу пила водку, закусывая острыми цейлонскими закусками и блюдами, а бесцеремонный Цекавый всё старался ей подложить чего-нибудь.
— Обратили внимание, что у каждого около балкона висит знак — перечёркнутая макака? — возгласил он за ужином. — Это значит, что нельзя оставлять открытыми двери балконов. Бандерлоги залезают и воруют. Если у кого-то осталась открытой балконная дверь, сходите и закройте. Татьяна, у вас открыта? Позвольте, я вас провожу, заодно проверю, достаточно ли комфортно вас поселили.
— Прошу вас, не надо!
— Это моя обязанность как руководителя делегации. Я обещал Дмитрию Алексеевичу, что буду следить за вашим комфортом и безопасностью.