Эрон

Королев Анатолий

Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос… На смену войне белого цвета аятоллы с голубым мраком людоеда Бокассы и зеленью смертной оливы Платона, yа смену дуэли между черным вторником и желтой пятницей, на смену войне между поддельным суфлером и неподдельной Марлен Дитрих приходит бесконечная серия фрактальных репликаций, играющая корона множества Мандельброта на комплексной плоскости… но, пожалуй, мало кто знает, что наше время — время Мандельброта, и требуется объяснение… Так вот, речь

О Бенуа Мандельброте из компании ИБМ, чей исследовательский центр прописан в американском Йорктаун-Хайтсе вблизи Нью-Йорка. Именно там — в середине восьмидесятых годов — был открыт вид на то, как выглядит мир с божественной высоты. Бенуа Мандельброт — создатель так называемой фрактальной геометрии, оригинальной математической теории форм, имеющих дробную размерность. Вселенная есть не что иное, как чернейшая восьмерка — две овальные бездны, застывшие н касании половинок на фоне чернеющей же вечности. Головка той великой восьмерки раза в три меньше ее основания… множество Мандельброта — таково ее математическое имя — идеально очерчивает и окружает ослепительная белеющая ярчайшая корона; муар творения. Если присмотреться к ней повнимательней, то можно различить, что пылающая ткань короны соткана из мельчайших причудливых драконовых очертаний протуберанцев вроде солнечных, каждый из которых и сам состоит из взрывчиков света и сам же составляет такой же ослепительный взрыв. По мере отдаления от края восьмерки корона постепенно слабеет, гаснет, темнеет, наливается сначала фиолетом, а затем чернеет до тех нор, пока

не сливается с жуткой чернотой глубочайшей бездны Ничто. Именно так выглядит множество Бенуа Мандельброта на экране дисплея. Каждый фрагмент фрактальной короны великой восьмерки поддается бесконечному увеличению: в описываемые годы на компьютере ИБМ с микропроцессором 8088 можно было достигнуть увеличения одной и той же фрактальной точки порядка 1 000 000. Такое увеличение намного превышает увеличение, необходимое, например, для того чтобы рассмотреть внутреннюю структуру атомного ядра! Вглядываясь столь страшным натиском увеличения в край любой точки зловещей восьмерки, глаз человека видит бесконечную ажурную игру красоты, бесчисленное множество графических пируэтов и поз материи.

Если взятое в целом полыхание фрактальной короны, мир танцующей плазмы ни на что не похож, то взятый в отдельности любой фрактальный побег причудливо напоминает массу самых очевидных для человека вещей: так симметричны гребешки бегущих волн, так извилиста кайма лесных сосен, особенно в час заката, когда на фоне винно-алого неба отчетливо рисуется каждый завиток обугленной заревом кроны; так фрактальны очертания Европы вокруг Средиземного моря, когда материк впивается в морскую гладь каменным язычком пламени — Италия! — или мраморным приливом Греции, в мельчайшей короне брызг — Эгейские острова! — так типично фрактальную картинку представляет собой таинство падающей на фаянсовую тарелку капли молока, где в пределах нескольких сотых долей секунды сжата серия захватывающих форм рождения зубцов жидкой белой короны изумительной красоты, так фрактален паучок-мизгирь в центре лесной паутины, где перед нами открывается вид на фрактальный фиксоид, который, развиваясь, обрастает семантической массой — в данном случае — ловчей геометрией клейкой паутины… наконец, сам человек? как крыло лютки-дриады, как контур Средиземноморья, как танец хромосом он фракталоподобен, то есть представляет из себя связное дробное множество частей, полных смысла на каждом уровне увеличения, Даже внешне контур человека напоминает космическую восьмерку на ногах, где голова и туловище следуют форме всего мироздания — форме Великой восьмерки Бенуа Мандельброта. Опять же комикуя, волосы, руки, ноги, пальцы и прочие интимности вполне можно прочесть как фрактальные выбросы танцующей материи. Подчеркнем здесь это вечное трагическое стремление побегов свернуться в состояние точки, взлететь и оборваться капелью…

Итак, в середине восьмидесятых годов настало время имени Бенуа Мандельброта.

Вышла из мрака младая с перстами фрактальными Эос… что же рисует нам огненный перст на скрижалях новейшего времени? А рисует палец пурпурной Эос одно и то же: крест на романной плоскости, крест координат. Ее вертикаль — чудесное страшное падение в нулевую точку маленькой, изящной, хрупкой молодой русской женщины Ларисы Савицкой. Она упала с высоты пяти тысяч шестисот метров летом 1985 года, после того как пассажирский самолет АН-24 столкнулся в воздухе с самолетом военным; пассажирский самолет развалился на части и пассажиры — засекреченным числом не меньше тридцати человек — оказались легко выброшенными в солнечную бездну безоблачного голубого неба. Каждый из падающих намертво вцепился пальцами в то, что попалось под руку — был час прохладительных напитков, и большинство летящих держалось за белые пластмассовые стаканчики, откуда сразу вся до капли выплеснулась минеральная вода. Почти все в ужасе падения погибли еще в воздухе от шока, кое-кто долетел до земли — двадцать минут падения! — полуживым и уже там — в нулевой точке касания — превратился в человекоподобный студень. Уцелела одна Савицкая. Сама она не помнит момента удара, она как бы заснула в ужасе конца и очнулась одна, на луговом склоне, среди раскиданных трупов… Мнения специалистов разделились: одни утверждали, что падающая женщина уцелела благодаря тому, что падала вместе с креслом, держась за ручки и будучи пристегнутой, и, мол, кресло спланировало. Другие — что Савицкая впала в транс левитации и, потеряв в весе, спланировала почти к самой земле и реально упала с высоты не более пяти метров, отделавшись ушибами. Но на самом деле молодая хрупкая печальная маленькая женщина уцелела потому, что была подхвачена фрактальной короной бытия — ее жизнь продлилась в даре давания потому, что в будущем ей было отказано в смерти. А сбывающееся будущее — фатально — ни на йоту не уступает настоящему. Ее жизнь продлевалась как судьба присутствия в даре в силу того, что ей дано было пережить свое падение и побыть падающей женщиной.

Во всяком случае — перейдем к прозе — у правящей четы Горби в то лето появился шанс снискать сентиментальную любовь миллионов россиян — принять уцелевшую женщину в Кремле, плача обнять на глазах телекамер, подарить сибирячке квартиру в Москве, машину — тем более, что она одна-единственная на миллионы — траты пустяшны, а претендентов не будет — тем более, что Савицкая — как сотни тысяч — мать-одиночка и у нее есть мальчик четырех лет, но, увы, на маленькую женщину, о которой написали десятки газет мира и о судьбе которой сообщили телекомпании мира, у двух злых правящих сердец не хватило предчувствий конца. Сталин бы такого не упустил — спасение челюскинцев он превратил в вакханалию сталинской сердечности! О каждом из нас заботится Сталин в Кремле… гласит — справедливо — легендарный плакат кровавого времени: глубокая ночь, вождь пишет у света настольной лампы, он никогда не спит, он всегда на посту… в окне виден рубиновый свет кремлевской звезды.

А что здесь! Выходит, даже упасть с высоты и пять километров и не убиться — мало, чтобы на маленького человека обратили внимание власти… чета злых сердец была обречена. Компенсация Аэрофлота и Госстраха СССР — двух колоссов — выплаченная Савицкой, равнялась 76 рублям… но мимо, мимо! по краю фрактальной короны, вдоль пурпура, льющего из кончиков пальцев встающей из мрака Эос… все лето 1985 года Москву мурыжили дожди, июнь вышел совершенно осенним, музыка равномерного дождя звучит почти все лето, но вот дождь становится мельче, туча начинает разделяться на волнистые облака, светлеть в том месте, в котором… проступает маленький крестик на координатах роковой плоскости Мандельброта — это еще один самолетик, на этот раз «Старшип» компании «Бар Харбор Эйрлайнз», и он тоже падает, кувыркаясь над посадочной полосой маленького аэропорта городка Оберн-Льюистон: взлет, падение, еще один рывок в воздухе, кажется, что сейчас из бетонных плит воспрянут розовые ручки играющего младенца, но нет! будущее отказывает судьбам несчастных в даре продления, самолетик неумолимо превращается в кучу страшного полыхающего хлама; среди восьми погибших — самый обаятельный ребенок восьмидесятых, любимица сразу двух империй: России и Штатов — тринадцатилетняя копия Дины Дурбин — школьница-очаровашка Саманта Смит. Рядом с ней в храме мрака — обгоревшее тело отца Артура. Август неумолим. Жарко как в пекле. Мир замер в тягостных предчувствиях. И что же? 20 сентября невероятное по силе землетрясение уничтожает наполовину бывший Теночтитлан, столицу Мексики — Мехико. Развалины тянутся на расстояние ста перелетов американского орла с белой головой. Кажется, что отчаяние бытия неизбывно, а трагизм бесконечен. И что же? Ровно через десять дней, в самой глубине этого отчаяния, среди сотен тел обнаружены 24 живых новорожденных младенца, в развалинах погребенного роддома… в крови, с переломами маленьких ручек, в ссадинах и синяках, но живехонькие. Они не нуждались пи в пище, ни в воде. Более того, медики объявили, что младенец способен продержаться без еды почти месяц. Он еще не знает страха и чувства опасности, младенец доверяет камням, которые стиснули его в темноте, он привык доверять темноте матки, тьме выступания сущего. И камни торжественной процессией призрачных черных ангелов выносят младенца на свет солнца. Словом,

беспомощность неуязвима.

Тем временем будущее отбрасывает тени. И тень предстоящего все мрачней и гуще. И хотя до чернобыльской катастрофы — в апреле 1986 года — осталось еще почти что полгода, кое-где уже можно заметить черные оспины грядущего мрака. Ножка романного циркуля с развалин Мехико переносится в точку отсчета — в Москву, Третий Рим, Метроград, Мавсол… всех имен не назвать, — город полнится слухами о том, что в ночном небе над столицей идут ежедневные воздушные бои нашей авиации с инопланетными летающими тарелками, что одна из тарелок упала на территорию Кремля, что на Арбате в ресторан спокойно вошла трехметровая НЛО-навтка с сосудом в руках и потребовала у официанта минеральной воды… налицо явный страх перед небом. По рукам ходит доклад некоего Жданова: «Правда и ложь об алкоголе» — он не оставляет нации никаких надежд на выживание. Ливанские террористы — чтоб им пусто было — захватывают самолет в Риме, на борту которого любимец русского народа — певец Демис Руссос, которого — ого! — выпускают на свободу заодно с секретаршей. Руссос поет для террористов любимые песни. Любимый спор времени — есть на лбу Горбачева пятно? Потому как на телеке оно явно налицо, а в прессе на лице отсутствует. И вот репетиция катастрофы: край сокрытого выбрасывает фрактальный протуберанец отказа — 26 января на сотни кусков разлетается американский челнок «Челленджер». Разлетается вдребезги на глазах тысяч зрителей, купивших билеты на взлет, на глазах детей, матерей и отцов семи астронавтов; в долю секунды экипаж превращается в пригоршню праха. Среди погибших — одна женщина.

Фрактальный побег темнеет на глазах и сворачивается в точку исхода.

Все, что осталось от семи жертв, — это найденный неделю спустя на берегу мыса Канаверал, на пляже, обугленный осколок человеческой кости длиной в 15 сантиметров. Жар калифорнийской катастрофы аукается в Москве небывалыми холодами января — впервые за долгие годы термометр показывает минус сорок градусов по Цельсию. Над Красной площадью поднимается аэростат с красным флажком под сизым брюхом, Схваченный лучами прожекторов, он кажется безобразной жабой самых гадких предчувствий, вдруг в разгар снегов, начинают грохотать грозы. Вот так штука! Газеты рвут из рук киоскера с темной яростью в затравленных глазах, что там ужасно новенького? Аятолла Хомейни объявляет, что женщины должны воевать за ислам, задача научить их стрелять, не снимая чадры. Рейган успокаивает общественное мнение словами о том, что современная ядерная война с Россией будет длиться всего и ровно 1 час 23 минуты 48 секунд.

Если условно принять время существования нашей планеты за шесть месяцев, то — скажем — какой срок будет отведен на этом календаре человеку? Вопрос далеко на праздный, вопрос фрактальный… при такой плотности временного сжатия один день будет равен двенадцати с половиной миллионам лет, а час — 525 тысячам лет. Примем на веру теорию эволюции, тем более, что ничем другим пока не располагаем. Итак, 1 января: образование Земли. Вся зима отдана переливам магмы, огням вулканов, цвету Марса, только в самом конце марта в горячих морях появляются первые бактерии. До Первых микроорганизмов, до простейших аммонитов и хвощей проходит практически весь год, кончается весна, минует лето, проносится осень — земля дремлет в абсолютной тишине пустынных морей, в цветении жирных мясистых цветов неизвестного цвета, живым звуком можно считать, пожалуй, только трескучий полет исполинских стрекоз. Страсти безмолвствуют, юный мир грезит в наготе легких желаний, тени не угрожают. Первый рык раздается только лишь в последний месяц вселенского года — 12 декабря, время рассвета динозавров. Заметим про себя — человек нигде еще даже не мерещится, царствует хомо тираннозавр реке — многоэтажное чудище на птичьих ногах. Шлепая хвостом, куриными прыжками, прижимая к груди крохотные зеленые ручки часовщика, он вяло и бесстрастно догоняет очередную полусонную жертву, которую убивает в состоянии полнейшей апатии и скуки. Только выдрав из убитой туши глаз величиной с булыжник, тираннозавр, в состоянии короткого оживления чувств, вертит мясо перед мордой зелеными лапками. Уже к рождеству — к 26 декабря — горные цепи динозавров неумолимо вымирают… Грянул последний день года —31 декабря — но бог мой — человека все еще нет! Проходит ночь, утро, кончается зимний короткий день и, уф! — слава Богу — в 17 часов 30 минут глаз вседержителя наконец различает в африканских саваннах низкорослую полуобезьянку самку Люси с тяжелой челюстью. Она держит в руке? в леще? палку Дарвина. Но проходит еще целая вечность — почти семь часов! Большая стрелка часов вот-вот упрется в финальную цифру, прежде чем мы успеем заметить в долине Нила первые великие пирамиды. На часах 23 часа 59 минут 45 секунд! До финиша осталось всего пять секунд… успокойтесь, 23 часа 59 минут 46 секунд — возникновение христианства. 48 секунд — конец средних веков. 49 секунд — Новое время. Полночь! Человек шагнул на Луну… Вот именно такое сжатие наличествует в короне фрактальных побегов Бенуа Мандельброта. Лишь в столь плотной игре фракталов и диффузий материи мир стиснут до состояния вербальной внятности бытия вблизи сокрытого.

Если история способна обнаружить свой сверхсмысл только при столь титаническом сжатии, то какой прок в том, что происходит на других исторических скоростях?.. В мае комета Галлея уносится в иные бездны, но шлейф бед надежно пеленает орущего земного младенца в чернильный кокон: в столице резко выросло число безумцев, сумасшедшие типы заполонили метро, даже у мавзолея была замечена психушная атака — некто по имени Лева Неживой, вытащив из-за пазухи арматурный прут, успевает дотянуться тем прутом и отбить кончик мраморного носа у бюста Сталина на могиле у Кремлевской стены. Нос был восстановлен в течение недели — у власти уже нет прежней хватки. Но герой психушек 1986 года не Сталин, и даже не Ленин, а кругленький Горби; психиатры фиксируют массовую идентификацию больных с генеральным секретарем партии. А у панков в моду входит то самое загадочное пятно а ля Горбачев: голова выбривается до самого затылка и на лоб наклеивается, или рисуется от руки, пятно ядовитого колера — точная копия оригинала. Время между тем набирает обороты волчка. Рост психических заболеваний сменяется ростом самоубийств; только в один летний месяц гибнет около трехсот человек — 60 из них сводят счеты с жизнью через повешение, а двести человек числятся «упавшими с высоты по неосторожности», хотя, конечно, в роковое число входит несколько растяп, любителей пить пивко, усадив зад на каёмку балкончика на каком-то…дцатом этаже, стоит только закинуть голову, выжимая последний блаженный глоток, — и ку-ку… Как всегда, не разбиваются невинные — трехлетняя Анечка Д. падает с девятого этажа на асфальтированную дорожку перед подъездом дома по улице Зорге, пролетает не меньше тридцати метров и… и не получает ничего, кроме легких ссадин и коробки конфет, которую ей дарят в больнице потрясенные врачи после рентгена, который не показал никаких переломов — остается только смазать ручки зеленкой. Но чуда мало, время уже яростным волчком вертится на месте, не делая тем не менее ни шага в будущее и не являя никакого смысла; так тщетен бег Ахилла по Троянской равнине, так расходятся круги от тонущего на Новороссийском рейде советского Титаника «Адмирал Нахимов» — трагедия лайнера столь же трагична, как и абсурдна, столь же отчаянна и бессмысленна, как разлет костей челнока «Челленджер» над пляжами Флориды, как первомайская демонстрация Чернобыля по радиоактивным улицам и площадям… на что похоже безобразие года бумажного тигра — 1986? Пожалуй, больше всего на разочарование от вида открытой Венеры — голубая звезда рассвета явилась человеку как отвратительная мертвая каша застывшей лавы. Ни одной, даже самой мало-мальской голубой лужицы, — сплошные зевки я гримасы камня. Если бы не колоссальный сосок горы Максвелла, чувству человека не удалось бы даже вздрогнуть, 80 процентов поверхности утренней звезды занимает вулканическая дрянь, потоки каменной блевотины кажутся бесконечными — но над планетой стоит марсианская тишина. Все эти плевки огня, гейзеры пламени и потоки — в прошлом, печи ада потухли, грешники сожжены дотла, все содержимое адского желудка вывернулось наизнанку, застыло и окаменело. Сатана любуется Очередным поражением Вседержителя, покачиваясь на двух ножках венского стула, поставленного на гребне Магелло. Перед ним — бескрайняя равнина молчания, ровная, как стол. На заднем плане возвышаются два мертвых вулкана — Сиф и Гула — отрезанные груди богини.