Эмир. Его одержимость

Кострова Валентина Викторовна

Эрен углублённо разглядывает пол под ногами, словно там можно найти ответы. Эрлан, словно отражение деда, смотрит на Эльхана с непередаваемым хаосом чувств — тревога, любовь, непрощённые обиды. Именно эти двое — дед и Эрлан — ближе всего связаны с Эльханом.

Я и Эрен — родные братья, но Эрлан — наш сводный брат, родившийся от отца, который когда-то допустил ошибку, изменив судьбы всех нас. Тогда отец просто пришел, неся на руках новорождённого Эрлана в дом, не объясняя подробностей. Мать молча приняла младенца и настояла, чтобы мы воспринимали Эрлана как родного брата.

Женщина, которая родила Эрлана, позже стала близка

с дедом, и их связь дала жизнь Эльхану. Позже дед узнал о прежних отношениях отца с этой женщиной. Возмутился и выгнал её, а сына — Эльхана — передал невестке и своему сыну с наказом воспитать его, как собственного.

Но никто этих подробностей не выносит за пределы семьи. Путанную тайну наших родственных отношений кто-то знает полностью, кто-то частично. Эрлан тщательно избегает встреч с дедом, предпочитая вести бизнес в горах, доказывая себе и деду, что он не ошибка, что он достоин носить фамилию Канаев и быть частью семьи. А Эльхан… он до сих пор ничего не знает. Не подозревает, кто на самом деле его отец и как переплелись наши судьбы. И я не уверен, что когда-нибудь скажу ему правду.

— Что говорит доктор? — дед медленно подходит к койке, осторожно берет руку Эльхана и чуть сильнее сжимает её, словно пытаясь передать ему всю свою поддержку, всего себя ему отдать.

— Советует отправиться в Швейцарию, — отвечаю я, — там будет большая конференция лучших кардиологов, и, возможно, кто-то возьмет Эльхана на лечение.

Дед тяжело вздыхает, голос срывается:

— Ты должен лететь. Ты должен найти выход для Эльхана. Я одного сына уже потерял…

Я сжимаю зубы, опускаю глаза в пол. Слова деда глухо отдаются внутри. Я понимаю, о чём он умолчал. Отец и мать погибли в аварии, оставив нас на попечение деда. И хоть официально Эльхан — внук, по крови он — его родной сын. Единственный. И сейчас он тоже может уйти. В душе тяжесть, будто камень давит на грудь страх потерять ещё одного близкого. Мы все на грани, и эта мысль режет острее ножа.

24 глава. Живу, но не дышу

Зал в Женеве пахнет свежесваренным кофе, полировкой паркета и чем-то ещё — дорогим, стерильным, безличным. Высокие окна пропускают мягкий свет, он ложится на длинные ряды кресел, на аккуратно разложенные папки с программами, на микрофоны, выстроенные у трибуны, будто в ожидании своей роли. По стенам флаги десятков стран, и это напоминание о том, что сегодня здесь собрались лучшие из лучших.

Для кого-то этот день — кульминация карьеры, признание, к которому идут годами. Сотни глаз горят азартом, в разговорах слышится восхищение именами, которые ещё вчера были только в журналах. Люди обмениваются визитками, шутят, договариваются о совместных проектах, а я наблюдаю за всем этим со стороны.

Для меня это просто ещё один день, который нужно пережить. Я не чувствую гордости, не жду оваций. Все эти флаги, улыбки, аплодисменты, как декорация, к которой я не принадлежу. В голове только звенящая тишина, как перед операцией, и странная мысль, что единственное настоящее, что я увижу сегодня, — это чьё-то сердце под моими руками, но точно не эти искусственные улыбки.

Я сижу в первом ряду, чувствую, как ткань кресла чуть шершаво касается ладоней. В руках блокнот, в котором нет ни одной записи, хотя я здесь уже второй час. Если бы не белый халат и вся эта мишура медицинских регалий, я бы сейчас даже не знала,

в каком городе нахожусь. Рядом кто-то с энтузиазмом комментирует выступление предыдущего спикера, а я мысленно отсчитываю время до своего выхода, будто это не мой момент, а просто обязательная процедура, которую нужно выполнить, чтобы вернуться туда, где я действительно живу — в стерильном свете ламп операционной.

После падения с обрыва я долго восстанавливалась в Питере. Мы переехали туда всей семьёй, словно кто-то решил вычеркнуть из жизни всё, что было до, и начать с чистого листа. Но этот лист был смазанными чернилами: я знала, что прошлое всё равно проступает под тонким слоем новой бумаги.

Я перевелась в питерский мед, и учёба шла так, будто я шла против течения в ледяной реке. Каждый день казался борьбой не столько с материалом, сколько с собственным дыханием, с постоянным чувством, что меня сжимает невидимый обруч. Там, среди корпусов и аудиторий, я чувствовала себя чужой — в городе, в семье, в собственной коже.

Однажды, в какой-то особенно тяжёлый вечер, я просто взяла и подала документы на программу обмена. Не думала, что возьмут, но через пару месяцев уже собирала чемодан. Америка стала для меня не столько шансом в карьере, сколько спасательным кругом.

К тому времени семья, продав дом и бизнес, перебралась в Эмираты. На праздники они звали меня, но я всегда находила причину остаться там, где была. Иногда мы разговаривали по телефону, но всё чаще эти разговоры сводились к дежурным фразам. Мы виделись редко. Или я просто делала так, чтобы не видеть.

Это было не случайно. Я сама постепенно обрезала все нити так, чтобы мы не запутались в них снова. После того дня на обрыве я поняла: прежнего доверия больше не будет. Мы можем делать вид, что мы семья, но за этим видом зияет пропасть. Я не злилась и не обвиняла, просто приняла, что нас уже нет в том виде, в каком мы были когда-то. И в этой тишине между нами было даже проще дышать.

Америка оказалась идеальной в своей анонимности. Никто не знает твоей истории, никто не пытается копаться в ранах, никто не задаёт вопросов, на которые нет сил отвечать. Там я могла быть просто Ранией — без приставок, без прошлого, без чужих взглядов, в которых читается жалость или осуждение.

Я доучилась, прошла практику в клинике, где операционная пахла стерильностью и металлом, а ритм жизни измерялся звуком кардиомониторов. Здесь не было места случайным словам и лишним эмоциям. Только точность. Только холодная ясность действий.

Я осталась работать — не потому что влюбилась в Америку, а потому что не хотела возвращаться туда, где всё напоминает о нём. Здесь я начала делать то, что у меня получалось лучше всего — резать и чинить сердца. Держать их в руках, пока они бьются, и запускать снова, когда останавливаются.

Моё собственное сердце всё это время лежало где-то глубоко, разбитое вдребезги, и я даже не пыталась его собрать. Оно стало просто органом, перекачивающим кровь, но никак не источником жизни. В работе я находила тишину. В работе я исчезала.

Меня стали называть гением. Это звучало громко, почти почётно. Коллеги говорили о моих руках, которые будто созданы для того, чтобы чинить сердца, о моих нестандартных методах, которые спасали безнадёжных пациентов. А я знала правду. Это не гениальность — это одержимость. Это я глушила боль скальпелем и швами, пока руки не начинали дрожать от усталости.