Эмир. Его одержимость
Шрифт:
В ресторане немноголюдно. Тихий фоновый джаз, звон бокалов, размеренный гул разговоров. При моем появлении на несколько секунд возникает тишина. Едва заметная, но ощутимая. Люди узнают меня. Кто-то задерживает взгляд, кто-то опускает глаза, как будто боится быть пойманным за наблюдением. Это вечное чувство: ты не просто человек, ты фамилия. Статус. Вес, за который ты не просил, но который обязан нести.
Я прохожу мимо столиков, не обращая внимания на взгляды, и сажусь за стол в стороне от основного зала. Такое расположение не случайность. Всё
Я согласился на предложение деда — встретиться с одной из девушек. Мы сошлись на компромиссе: один раз. Он пообещал, что если ничего не выйдет, он больше не будет поднимать тему моей женитьбы. По крайней мере, в ближайшее время. Конечно, я понимаю — это отсрочка, не освобождение. Он всё равно вернётся к этому разговору. Не умеет оставлять вопросы открытыми. Особенно когда речь идёт о наследии, о семье, о будущем рода.
Официант молча приносит бутылку воды и бокал, кивает. Я благодарен за молчание. В такие моменты хочется тишины. Даже от самого себя.
Я ловлю своё отражение в стекле: спокойный, собранный, непроницаемый. Привычная маска. Но внутри меня всё бунтует. Я чувствую, как с каждым шагом, приближающим к этой встрече, во мне нарастает отторжение. Не к девушке — она, скорее всего, ни в чём не виновата. А к самому факту, что мне снова нужно играть чью-то роль. Быть не собой. Быть тем, кем от меня ждут. Жаль, что дед не просит понять. Он просит соответствовать.
Подношу бокал воды к губам, делаю глоток, чтобы занять руки, не показать, что напрягся. А потом просто сижу. Смотрю на вход. Считаю секунды до её появления. И думаю, не слишком ли я изменился за эти пять лет, чтобы вообще быть способным на что-то похожее на «нормальное» знакомство. Может, это я стал тем, к кому невозможно приблизиться.
Я замечаю её, как только она входит. Высокая, с прямой осанкой, уверенная походка. В ней нет робости. И даже лёгкая запоздалая улыбка официанту кажется скорее вежливым жестом, чем попыткой понравиться. Волосы каштановые, свободно распущены по плечам. Приближаясь к столу, я замечаю, что ее зеленые глаза ловят свет, будто стекло с изумрудным отливом. Она при виде меня, сдержанно улыбается, не опуская взгляда.
— Эмир? — уточняет, хотя сомнений у неё явно не было.
Я встаю, вежливо киваю, и мы обмениваемся рукопожатием. Холодные пальцы, но хват уверенный. Она садится напротив, оглядывает ресторан — бегло, будто делает выводы.
— Мариам, — произносит она. И тут же чуть прикусывает губу. — Но за семь лет в Питере к Мариам почти никто не обращался. Так что, если не против, можно просто Маша.
— Маша, значит. Хорошо.
— Родители настояли на встрече. Говорят, пора. Возраст, все дела, — она пожимает плечами. — Я не горю. Честно. Но мы договорились, что один раз можно попробовать. А там как пойдёт.
Я тихо усмехаюсь. Слишком знакомо. Во мне поднимается что-то странное — не злость, нет. Даже не раздражение. Скорее, горькая солидарность. Как будто глядя на неё, я в первый раз вижу снаружи свою собственную ситуацию. И это странно… неуютно. В нас обоих
Я смотрю на Машу и понимаю, что она в этой игре пешка не меньше моего. Просто фигура с другим цветом. И вот это знание внезапно обезоруживает. Я привык быть среди женщин тем, кто выбирает, кого хотят. А здесь никто не хочет. Ни я, ни она. Оба сидим за этим столом не по зову сердца, а потому что нас тихо, вежливо, но настойчиво подталкивают.
Это злит. Не на неё, не на деда. А вообще, на весь этот хрустящий, древний, закостенелый порядок, где важнее не с кем ты идёшь по жизни, а какую фамилию потом напишут в контракте. Нас как будто заранее нарезали на куски и пытаются сложить в «выгодную» картинку, забыв спросить, чего мы сами хотим.
Но, вопреки этой злости, я чувствую уважение. К ней. За то, что пришла. За то, что честно сказала, что не горит желанием, но попробует. Потому что семья. Потому что не хочется ссор. Потому что одна попытка — не катастрофа. Это честность. И она мне нравится. В ней попытки выглядеть не собой, жеманства. Только усталость и внутренняя стойкость. Она не ломается, не жалуется. Просто идёт, как и я. По тем правилам, которые не выбирала. И в этом, черт возьми, мы похожи куда больше, чем я ожидал.
— У нас с тобой, похоже, схожая мотивация.
— Правда? — поднимает бровь.
— Да. Мне тоже пообещали, что если не сложится, больше не будут трогать эту тему. Хотя мы оба понимаем, что это временно. Они просто делают паузу, не отмену.
Она улыбается. Впервые по-настоящему и иронично. В этой улыбке нет кокетства, нет позы. И это, пожалуй, первое, что цепляет. За ней не тянется тень притворства. Не пытается понравиться. Не прогибается под ожидания, даже если согласилась на эту игру.
— Я по профессии стоматолог, — говорит она, листая меню. — Хотела остаться в Питере, но родители…
Она не заканчивает, я понимаю без слов. Мне становится немного душно, хотя в помещение хватает воздуха. Просто вспомнил Ранию. Вспомнил, как она вынуждена была вернуться домой. И зачем я только позволил ей уехать тогда…
— Они хотят, чтобы ты была рядом. Так безопаснее, спокойнее для них. А ты — хорошая дочь.
Она с удивлением смотрит на меня, чуть приподнимая брови. И только сейчас я по-настоящему замечаю её глаза — зелёные, глубокие, будто из тёплой, спокойной сказки. Такие, что цепляют неяркой красотой, не броскостью, а каким-то спокойным светом. Необычные. Очень живые. В них нет притворства, нет игры — только искренний интерес и лёгкая настороженность.
Я ловлю себя на мысли, что если в них смотреть слишком долго, можно потерять голову. Не от влюблённости, нет. А от желания понять, что там, глубже, за этой спокойной оболочкой. Они как лес в тумане: не видно, куда ведёт тропа, но почему-то хочется туда идти.
Они завораживают. Зачаровывают. Не магией — настоящестью. И это пугает, потому что я давно отучился видеть женщин такими. Настоящими. Уязвимыми и сильными одновременно. Большинство давно носят броню. А она, похоже, ещё не успела — или устала её носить.