Эмир. Его одержимость
Шрифт:
Может, поэтому я, впервые за долгое время не хочу уходить из-за стола. Не спешу. Просто сижу и смотрю. И слушаю. И будто выныриваю из привычной глухоты, в которой жил последние годы.
— Ты быстро читаешь людей. Или у нас и, правда, слишком похожие истории?
— У нас с братьями дед — главный в семье. С тех пор как погибли родители, он стал всем. И теперь… просто так не уехать. Не отказаться. Мы часть его системы.
— Я понимаю, — тихо говорит она. — Мой отец тоже держит нас на коротком поводке, просто в других масштабах. И даже
Я непроизвольно улыбаюсь. Что-то в ней... узнаваемое. Настоящее. В ней нет страха перед тем, кем я являюсь. И ещё — она медик. Как Рания. Это бьёт по нерву. Глухо, будто напоминание, от которого не спрятаться. Не сравнение, просто… тень прошлого в том, как она держится, как говорит, как смотрит в глаза, не избегая. И ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы этот вечер закончился слишком быстро.
22 глава. Прошлое на расстоянии вытянутой руки
После окончания рабочего дня я еду не домой, а к парку. Паркуюсь в разрешенном месте, разглядываю гуляющую толпу и замечаю Машу. Ждет. Стоит у входа, кутается в легкий кардиган, будто действительно прохладно, хотя на улице тёплый вечер. В руке булка. Та самая, которую мы стабильно покупаем, чтобы покормить уток в пруду. Пару раз я предлагал сам принести, но она только отмахивалась, считая булку своей традицией, с меня лишь бутылка воды. Мы часто гуляем долго по парковым дорожкам подальше от людей.
Выхожу из машины, некоторые люди узнают, кивают. Я тоже киваю. При моем приближении Маша улыбается, смущенно заправляет волосы за ухо. Кивает мне. А потом мы идем рядом. Молча. Мимо тех, кто выгуливает собак, мимо парочек, родителей с детьми. И просто гуляющих. Здесь никого не смущает то, что мы не держимся за руки. Не улыбаемся наигранно. Мы просто идём рядом. Как будто так и надо.
Подходим к пруду. Уточки, как всегда, выныривают к нам из зарослей и привычно ждут, пока кто-то что-то бросит. Мы сидим на деревянной скамейке, с трещинками и облезшей краской. Маша рвёт булку на мелкие куски. Я наблюдаю.
— В Питере у меня был парень, — внезапно откровенничает она, не глядя на меня. — Не сразу всё закрутилось, но потом… я думала, что всё серьёзно. Думала, что у нас будет совместная жизнь после выпуска. А он просто… — она делает паузу. — Он изменил. С девочкой с нашего же потока. Узнала от других. Он даже не пытался оправдаться.
Я не отвечаю. Молчу. Просто смотрю, как она бросает очередной кусочек хлеба в воду. Тихо, почти медленно, будто за каждым движением — воспоминание, за каждым жестом — боль, с которой она уже научилась жить.
Меня вдруг пронзает странное чувство — смесь уважения, сочувствия и чего-то очень личного. Она не давит, не умоляет, не жалуется. Просто говорит, как есть. И этим, наверное, задевает сильнее, чем любая исповедь со слезами.
Я ощущаю, что она —
— Я не из тех, кто ждёт извинений, — добавляет она чуть тише. — Просто поняла, что возвращаться в Питер больше не хочу. Там, кроме знаний и боли, ничего не осталось.
Она поворачивается ко мне, и я впервые за вечер смотрю ей в глаза. Те самые зелёные, в которых можно утонуть. Но сейчас в них только принятие. Без давления. Без жалости. Она будто ждет, что я сейчас поведаю свою личную трагичную историю.
Я не знаю, что сказать. Потому что история Рании — это не просто «предательство» или «боль». Это рана, которая до сих пор кровоточит. Но я чувствую благодарность Маше. За то, что она не лезет в мою душу. За то, что не копается, как другие пробуют. Что не пытается всё прояснить, расставить по полочкам. Потому что в моей голове сплошной хаос. Там нельзя ничего разложить аккуратно. Понимаю, что она в курсе о моей личной жизни. Наверное, ей мама иль сестра, а может соседская тетушка в красках рассказала, какие страсти кипели в городе. Я поднимаю взгляд от сытых уток и произношу:
— Спасибо, что не спрашиваешь.
— Когда будешь готов — сам расскажешь.
Потом мы просто сидим. До темноты. До того момента, когда утки уплывают спать, а в парке включают тусклые фонари. Нам не нужно много слов. В этой тишине больше доверия, чем в чьих-то признаниях.
— Становится прохладно, — Маша зябко передергивает плечами, кутается в кардиган и прячет руки между коленями.
— Может, заедем чайку где-то попьём? — её голос звучит непринуждённо, но в глазах ожидание.
Я киваю, почти автоматически смотрю на часы, мысленно перебирая, что сейчас вообще открыто. Вечер перед выходными, большинство уютных мест будут переполнены, а я не из тех, кто любит людные кафе, особенно с кем-то, кто… кого пытаешься к себе подпустить, но не пускаешь.
— Можем заехать ко мне, — добавляет она почти буднично. — У меня вкусный чай… и свежий сливовый пирог. Ты вообще ешь сливы?
— Серьёзно? — удивлённо поднимаю брови.
Маша не похожа на тех, кто делает тонкие намёки или выстраивает соблазны. Всё, что она говорит — просто, искренне. Без подводных камней. Но всё равно её предложение выбивает из равновесия.
Молчание зависает между нами. Не неловкое, скорее осмысленное. Я чувствую, как напрягается всё внутри. Мы ведь взрослые люди. Я — мужчина, она — женщина. Ужин на её территории, поздний вечер, чай и пирог — всё это может быть невинным… а может стать поворотной точкой. Или ошибкой. Особенно если нет ясности, что происходит между нами.
Почти месяц. Мы гуляем, разговариваем, смеёмся. Мы кормим уток. Обсуждаем погоду, работу, книги. Иногда — чуть больше. Иногда — слишком мало. Всё слишком аккуратно, слишком нежно, слишком безопасно.