Эмбрионы
Шрифт:
Тик-так. Тик-так. Ощущение безмятежности может оказаться мнимым в любой момент. На всякий случай прислушиваюсь к кишечнику. Он ведёт себя тихо – как и положено, когда я спокоен.
Раньше, на первых сеансах и у других врачей, я часто волновался. Не знаю, как это устроено, но нервная система считает кишечник своим продолжением. Беспокойство давило на него со страшной силой.
Обычно я терпел до последнего в надежде, что позывы прекратятся. Пока не становилось совсем невмоготу. Пока живот бурным урчанием не давал понять,
Один врач сказал, что это синдром раздражённого кишечника, возникший на фоне моего основного расстройства.
Тик-так. Тик-так. Настенные часы за моей спиной большие, с широким деревянным ободом. Это счётчик денег. Каждое движение тоненькой стрелки – чуть больше одного рубля. За сорок минут набегает две с половиной тысячи. Можно вообще не открывать рот, и всё равно получится нужная сумма.
Поэтому лучше говорить. Хотя бы иногда. Будет не так жалко потраченных денег.
Тик-так. Тик-так. Ещё несколько рублей в копилку психотерапевта.
Задумавшись, делаю навязчивый жест. Касаюсь рукой живота. Под кофтой ощущаю металлическую твёрдость. Чувствую холод стали и резко отдёргиваю руку. Становится страшно, что Виктория заметит моё движение и догадается, что я что-то скрываю.
– Тебе кто-то написал? – спрашивает она. Решила, что это телефон.
Интересно, что бы она подумала, если бы узнала, что на самом деле я прячу.
– Нет, – говорю я. – В боку закололо.
Она кивает и делает пометку в папке-планшете.
Важная информация: Виктории ещё нет тридцати, у неё длинные прямые волосы, и она выглядит великолепно.
В сотый раз оглядываю кабинет.
Тошнотворные кремовые обои, испещрённые ломаными линиями. Если взять малярную кисть, макнуть в чёрную краску и измазать стены жирными разводами – и то лучше получится.
Наверное, в текстуре обоев заложен какой-то смысл. В этом кабинете всё должно помогать терапии. Например, коллекция засушенных бабочек за стеклом. Они напоминают, что из отвратительной гусеницы рождается красота. Правда, для этого несчастных насекомых пришлось умертвить.
Как по мне, можно было сделать ремонт и получше.
Обстановка в кабинете соответствует его назначению. Пара кресел, рабочий стол и маленький, на колёсиках, столик. Большой шкаф, заставленный книгами, занимает целую стену. В основном в нём скучные учебники по медицине.
Но встречаются и любопытные экземпляры. Во время одного из первых сеансов я заметил такой.
«Энурез – это не смертельно». Автор – доктор Барановски. Так написано на корешке.
Названьице не очень, если честно. Этот Барановски когда-нибудь сам просыпался в мокрой холодной постели, от которой разит мочой?
В восемь лет меня на целый месяц отправили в летний лагерь.
Это было унылое место, хотя он находился
По утрам на асфальтных дорожках, щербатых от времени, прыгали белки.
Однажды мальчишки из старшего отряда поймали несчастное животное, разожгли костёр и зажарили тушку на вертеле-ветке. Хорошо, не живьём. Я стоял за кустами и видел, как они издевались над беззащитным животным.
Очень хотелось их остановить, но было страшно выдать себя.
Со мной в отряде был мальчик Боря.
Когда я увидел его в день приезда, мне стало его жалко. Маленький и толстый – готовая жертва для всевозможных издёвок.
Через пару дней после начала смены мы проснулись от громкого удара железной палкой по куску рельсы, висевшей в центре лагеря.
Все принялись нехотя вставать, поёживаясь от холода и ворча друг на друга. А Боря натянул одеяло до макушки и боялся вылезти наружу. Лежал и дышал своей мочой, пока другие пытались вытащить его из кокона.
Он плакал и кричал, чтобы от него отстали. Палата сотрясалась от дикого, необузданного детского смеха. Пришли вожатые и начали орать на Борю, потом на нас.
Через несколько дней всё повторилось.
Было жаль неуклюжего пухлого мальчика. Как и несчастную белку. Но я не смог за них заступиться.
За всю жизнь я не спас никого, кроме склизкой усатой рыбы. Но это не в счёт.
В этой жизни я только убил.
Потом в лагерь приехали Борины родители и забрали сына.
Мы опять встретились с ним пару лет назад. В коридоре отделения психиатрии.
Он сидел на лавочке и глупо улыбался. Запястья были обмотаны бинтами. Я прошёл мимо, сделав вид, что мы незнакомы. Так было лучше, ведь я совсем разучился разговаривать с людьми, которых плохо знал.
Раньше ещё как-то получалось заставить себя, но теперь я избегаю любого общения. Если нужно что-то купить в магазине – скажем, для компьютера, – то приходится уламывать сестру или просить Серёгу, моего единственного друга.
Сейчас стало проще. Почти всё можно купить онлайн. Это сильно облегчает жизнь. Но не всегда удаётся найти нужное.
Поэтому большую часть времени я стараюсь проводить дома. Если и выхожу на улицу, то делаю это рано утром или поздно вечером.
Правда, иногда всё же не избежать дневных прогулок. Например, как сегодня.
Тогда лучше опустить голову, чтобы не замечать посторонних. Ещё можно надвинуть капюшон толстовки почти на переносицу.
Всё это помогает свести ненужные разговоры к минимуму.
Самое тяжёлое – смотреть человеку в глаза. Есть в этом что-то пугающее. Чужой взгляд будто выворачивает меня наизнанку.