Электорат
Шрифт:
Кузькину кровь ударила в голову, и в этой голове осталась только одна мысль:
"Вот тебе и бульдозер!"
– Вот оно что, - Петрович аккуратно поставил свой стакан на стол.
– Значит, система,..
– теперь стало заметно, что у него дрожат руки.
– Поня-атно. А пришельцев-то зачем приплели?
– Честно говоря, я тоже не понимаю. Может избирателей хотели привлечь, или, чтобы каждому было понятно, что это заведомо неофициальное голосование. Трудно сказать, я ведь к этому не имею никакого отношения. А вы.., - голос завуча дрогнул, он
– Мы, - Кузькин вскинул голову.
– Мы-то голосовали "за".
– Почему? Вы... считаете, что самостоятельно мы уже не сможем... То есть народ разуверился, а политическая элита не способна из своих рядов выдвинуть национального лидера?
– Нет, мы так глубоко не копаем. Мы прикинули: за всех голосовали, а за этих нет. Ну и подумали: хуже не станет.
– Думаете?
– А тут и думать нечего. Куда хуже-то?
– Ну,- вмешался Петрович, - насчет этого можешь не беспокоиться. Резервы имеются. А уж если большевики за дело возьмутся - полная гарантия, как в сберкассе.
– Не любите вы большевиков, - констатировал завуч.
– Нет, не люблю.
– Интересно, а почему? У них ведь и программа и... моральный кодекс.
– Вот за это и не люблю. За моральный кодекс то есть. Если бы они его для себя писали, так ведь нет, для народа. А для себя у них другие кодексы были написаны.
Завуч пожал плечами, дескать, ну, вам видней. Разговор явно не клеился и Кузькин почувствовал, что они с Петровичем здесь совершенно не к месту. Да и вообще, какие теперь разговоры. Домой надо идти, принять заслуженную кару и чинить кран.
Завуч, видя, что пауза затянулась, решил нарушить молчание.
– Интересная жизнь теперь, неделю, как из Франции вернулся, а тут сверху - выборы, а снизу - труба течет. Контрасты!
– Опыт перенимали?
– вяло поинтересовался Петрович.
– Не то, чтобы опыт, а так... Смотрел, как они своих балбесов учат.
– И как, у них балбесов много?
– Да, примерно, столько же.
– А трубы тоже текут?
– ни с того, ни с сего спросил Кузькин.
– Я их не проверял, но, думаю, текут, - завуч улыбнулся.
– Трубы - они везде текут... Вот, кстати, привез сувенир. Он достал из нагрудного кармана плоскую бутылочку.
– Коньяк "Наполеон"! Знаменитая марка. Выдержка - пятьдесят лет. Представляете - пятьдесят лет. Сколько за это время разных политических катаклизмов случилось. А он себе лежал и лежал в подвале.
– Это что же, его еще при Сталине.., - Кузькин поискал нужное слово, не нашел и брякнул: - заквасили?
– Выходит так.
– И никто за это время не выпил, - констатировал Петрович.
– У нас бы уже давно выпили, а у них, видишь, отлежал положенное.
– У них каждый год, как вы говорите, заквашивают новый, а старый, пятидесятилетней выдержки, разливают и пускают в продажу. Тех людей, которые его готовили, уже нет, а мы вот имеем возможность оценить плоды их труда. Преемственность поколений...
– То-то и оно, что преемственность, - сказал
Возможно, завуч воспринял слова Петровича как намек, но он вдруг достал из кармана плоскую коробочку, извлек из нее три маленьких - чуть больше наперстка - плошечки и, поставив на стол, начал разливать из бутылки.
– Прошу!
– сказал он закончив процедуру - Я тут всех коллег в школе угостил, ну а мы с вами сейчас тоже, в известном смысле, коллеги. Так что прошу!
Петрович стушевался:
– Неудобно как-то, школа все же, - он взял сумку с ключами и встал.
– Ну, мы с вами и не поллитру распиваем, а будем оценивать плоды трудов. И потом, доза ведь французская. Давайте - за успех выборной компании, а заодно и трубу обмоем.
Кузькин вслед за Петровичем приблизился к столу и машинально приняв свою плошечку, опрокинул содержимое в рот. Взгляд его остановился на бутылке, уже на две трети пустой. Это была точно такая же бутылка - двойник той, что стояла на верстаке прошлой ночью.
– А у них там во французских школах полы паркетные? услышал он голос Петровича.
– Ну, вы знаете, школы у них вообще оснащены просто на зависть, - откликнулся завуч.
– На полы я даже внимания не обращал...
– -
Обратно шли молча. Молча же переоделись в домашнее и молча двинулись к своему подъезду. Перед тем, как позвонить в свою дверь, Петрович остановился и спросил:
– Кран-то свой ты не забыл?
– Какой кран?
– Кузькин вышел из состояния задумчивости.
– Какой кран... Мы с тобой за каким рожном в слесарку ходили?
– Блин... Забыл!
– На, - Петрович протянул Кузькину железку, завернутую в тряпку.
– Тоже мне, деятель...
– Петрович! А бутылка-то точно такая же, как у пришельца. И наперстки такие же!
– вдруг ни с того, ни с сего выпалил Кузькин.
– Мало ли,..
– Петрович пожал плечами, - ты, Генка, особенно-то об этих пришельцах не распространяйся, - он усмехнулся, - а то ведь и тебя обхохочут и меня на смех поднимут. Допились, скажут до чертиков, марсиане им везде мерещатся. Эти выборы мы с тобой профукали, теперь следующих ждать надо. Я так думаю, что до следующих они не проявятся, пришельцы. Вишь, как мы с тобой старались, а никакого толку. Не можем мы правильный выбор сделать - тямы не хватает. Потому как, дураки. А с дураками им связываться нет резону. Вот поумнеем, они и явятся. Ну, бывай здоров, электорат!
И Петрович нажал на кнопку звонка.
– -
Через пару дней Кузькин после работы завернул к Петровичу. То, что он увидел в слесарке, поразило его до крайности. Во-первых, токарный станок блестел, как новенький. Во-вторых, помещение было прибрано, а слесарный инструмент аккуратно разложен на верстаке. Фуфайки были развешены на вешалке и она (с ума сойти!) была закрыта ширмой. Мусор в помещении отсутствовал. Сам же Петрович оседлал наковальню и остервенело драил ее наждачкой. Один бок уже блестел, другой тоже подавал надежды.