Экспансия
Шрифт:
— Всё предельно просто, — пожал я плечами, наблюдая, как Хродгар с опаской, наклонившись, с расстояния локтя разглядывает одну из застывших золотистых статуй. Статую, которая тянула в открытый рот кусок мяса в своей руке. — Кван И оказался предателем. Не успевшим ничего сделать. Но, всё же. Кронид не стал разбираться, и похоже, пленил всех воинов ханьца.
Я кивнул в сторону застывшей кучки лучников.
Великан хмыкнул, выпрямившись.
— Жаль, четверорукий неплохо рубился. Глупость совершил, великую глупость. Ну что же, — он сплюнул густой слюной, — значит, теперь
Хродгар, тяжко вздохнув, провел ладонью по бороде. Его глаза затуманились, взгляд ушел куда-то вдаль, будто выискивая в памяти, что-то. Затем он воспрял, набрав полную грудь воздуха, а его глаза распахнулись. И, как мне показалось, сверкнули золотистым. Голос Хродгара зазвучал низко и размеренно, как удар молота о наковальню:
Слушайте, воины, мой рассказ,
О том, кто предал свой алтарь и нас!
Был воин с Востока, клинков владыка,
Четыре руки — его доспеха пика!
Рубился он яро, в бою не робел,
Пока чёрный змей в его сердце не спел.
Шептал ему змей о другом престоле,
О троне из тьмы, что в далёкой юдоли.
Забыл он клятвы, данные Тому,
Кто мечет громы с высокого трона!
Взял змея отраву в подарок позорный,
И стал он изменник, лик свой чёрный.
Но, Око Всевышнего зрит во тьме,
И видит червоточину в лживом уме!
Гром прогремел — и свершился суд,
Изменника в паутину из молний запрут!
И воины его, что шли за тенью,
Застыли в золоте, в немой геенне!
Как мухи в янтаре, навек пленены,
За выбор измены, за вину той страны!
Так помните, воины, клятвы свои!
Нет
Кто против Олимпа поднимет клинок,
Тот встретит не славу, а Зевса урок!
Я не раз слышал рапсодов, под мелодию кифары вещавших о прошлом и легендарных битвах. И помнил, как ловко они вышивали узоры вымысла, коли забывалась нить того, что было на самом деле. Но, сейчас, внимая Хродгару, я с изумлением увидел, как на глазах рождаются те самые песни, что поют аэды у огня.
Он не пел, а бил, как молотом — своим голосом вырубая слова. Эта песня будет жить. Её подхватят, пронесут через века, будут повторять у костров. И через года уже никто не вспомнит деталей побега Кван И. Все будут знать лишь о Четырёхруком Предателе.
Один из легионеров, стоявших поблизости, скривился:
— За такое предательство нужно не просто башку оторвать. Имя надо предать забвению, а не песни в его честь петь.
— Однажды в Эфесе один безумец храм сжёг, что Артемиде был посвящён, — вспомнил я побасенку одного из наёмников Пелита, — для того, чтобы его имя помнили в веках.
— Ну и при чём здесь этот поджигатель? — с недоумением спросил легионер, нахмурившись.
— А при том, что его не только казнили, но и приказали забыть имя поджигателя. Судьи вынесли указ: стереть имя злодея из летописей и из памяти людской. Никто не должен был его помнить.
— И? — легионер всё ещё не понимал.
— И теперь, по прошествии сотен лет, если ночью разбудить любого жителя славного Эфеса и спросить, чьё имя нужно забыть… — я сделал небольшую паузу, глядя на него, — каждый без запинки произнесёт, что должен забыть имя безумного поджигателя Герострата.
Кругом раздались раскаты хохота. Почти все, кто слышал мою историю, засмеялись сперва неуверенно, потом всё громче, осознав всю глубину иронии судьбы.
Отсмеявшись, воины наперебой начали предлагать самые изощрённые казни для предателя.
Но, не прошло и пяти минут, как из зева храма появились Пелит и Марк Туллий.
Легат был облачён лишь в плащ, небрежно обмотанный вокруг обнажённого торса, словно накинул его на скорую руку, едва успев проснуться.
Смех и кровожадные фантазии моментально стихли, сменившись напряжённой тишиной. Все взгляды устремились к ним, ожидая вестей.
Легат с силой провёл ладонью по лицу, и его голос, усиленный каким-то системным навыком, громогласно пророкотал над притихшим лагерем:
— Грязный предатель прокрался к нам под самый нос! Выслеживал, вынюхивал, пока мы пировали в честь победы!
Его глаза, горящие холодной яростью, обвели замерших воинов.
— И кишки я ему выпущу лично, клянусь Юпитером! Превращу его в кровавое месиво! Но, сейчас, — он сделал паузу, — сейчас у нас есть дело поважнее.
Пелит, стоявший рядом, подхватил речь Марка Туллия. Его голос звучал тихо и размеренно, но слышно было в каждом уголке, своей важностью проникая до самых костей: