Экипаж
Шрифт:
– Ой, чую, плохо будет… Чую, плохо.
И хотя заунывные интонации нагоняли еще большую тоску, никто не одергивал ее. Возможно, потому, что все чувствовали в душе то же самое, только боялись произнести вслух, как бы не решались накликать беду, хотя она и так уже достигла неохватных размеров.
Здесь же суетливо переговаривалась на своем языке, похожем на птичий щебет, парочка китайцев, Лю и Чен. Они уже выяснили отношения, согласились лететь хоть с русскими, хоть с кем угодно, и теперь волновались, хватит
Высокий англичанин в элегантном сером плаще эпохи Шерлока Холмса ходил кругами и всем задавал на английском один и тот же вопрос:
– Вы не видели мою жену?
И, когда от него отмахивались, наспех мотая головой, добавлял:
– Она блондинка. Очень, очень красивая! – будто этот факт должен был быть гарантией того, что она жива, что не может такая красивая жена погибнуть…
Но жены его и впрямь никто не видел, а он все ходил и ходил со своим неизменным вопросом, не вникая ни во что другое…
Зинченко, Гущин и представитель авиакомпании стояли втроем, с сосредоточенным видом обсуждая возможность отлета. Им нужен был специалист, кто-то из местных, который помог бы прояснить ситуацию, и они ждали, когда к ним подойдут наконец для решения этого главного для всех вопроса.
Почти всех раненых уже перетаскали, остальные стояли у трапа, готовые войти в салон и лететь немедленно, где угодно и как угодно – хоть сложившись пополам в грузовом отсеке. Но пока эта возможность отсутствовала: взлетная полоса разрушена, и совершенно непонятно было, как им исхитриться, чтобы взлететь…
Подбежал запыхавшийся мужчина в форменной одежде и на незнакомом языке стал что-то объяснять, показывая рукой назад. Представитель авиакомпании слушал его внимательно и хмурился – он один понимал смысл сказанного. Выслушав мужчину, представитель авиакомпании кивнул и повернулся к Зинченко:
– Он говорит, что взлетная полоса полностью уничтожена. Самолету теперь не взлететь – не хватит длины для разгона!
– А если по второй полосе? – тут же предложил Гущин. – У вас же есть вторая полоса?
Представитель авиакомпании воззрился на него как на сумасшедшего:
– Там же море топлива! Самолет не пройдет сквозь такой огонь!
Он умолк, задумавшись… Предложенный Гущиным вариант казался единственным, но как, как?
Представитель авиакомпании вытер лоб и проговорил:
– Когда топливо догорит – можно, конечно, попробовать. Но та полоса – она очень короткая! Она для грузовых самолетов, для пассажирских не годится!
Гущин и Зинченко посмотрели друг на друга и опустили глаза. Ситуация становилась безвыходной…
Столпившиеся вокруг пассажиры со страхом прислушивались к этому диалогу. Многие не знали русского, но по лицам летчиков понимали, что дело совсем худо. Хотя привычка надеяться на тех, кто несет ответственность, играла
– Сажайте людей в самолет – чего вы ждете? Тут раненых полно, не довезем же!
– Успокойтесь, пожалуйста! – одернула его бортпроводница Вика.
Зинченко, Гущин и представитель авиакомпании переглянулись. Все было критично: раненые, которые могли умереть в любой момент без получения должной помощи, остров, все больше и больше охватываемый пламенем, которое, будто прожорливая пасть, откусывал кусок за куском…
По дороге, ведущей с горы, заплясали лучи фар.
– А вот и автобусы! – воскликнул представитель авиакомпании и бросился им навстречу.
Зинченко остался стоять на месте.
– Я пойду посмотрю, – бросил ему Алексей и направился к новоприбывшим.
Зинченко наблюдал со стороны, как из автобусов цепочкой выходят беженцы и выстраиваются в ряд, и думал, как с ними быть, куда девать? Самолет и так переполнен, да и это еще полбеды! Нелетающий самолет – штука, прямо скажем, малополезная.
Вернулся Гущин, сказал неуверенно:
– Там многих побило по дороге сильно, в больницу надо…
Зинченко скрипнул зубами. Понятное дело, в больницу надо! И вообще, ноги отсюда делать надо – это очевидно! Но как? Как? Он хоть сейчас улетел бы, подобрав всех, невзирая на перегруз и опасность!
А кругом все пылало, горело, и невозможно было ни оставаться на этой полыхающей земле, ни покинуть ее. Гущин тронул Зинченко за рукав и кивнул на представителя авиакомпании, о чем-то горячо спорящего с водителем автобуса.
– Посоветоваться бы… – предложил он.
Вместе они двинулись к автобусу, как вдруг дорогу им перегородила уже знакомая Алексею огненноволосая женщина. С ходу она заговорила, резко и решительно:
– Моя фамилия Балашова, я проверяющая… – твердила она как мантру, будто это было гарантом ее спасения.
– Прошу прощения, – Зинченко не слушая отодвинул ее в сторону и, как ни в чем не бывало, пошел вперед.
Алексей за ним, мимоходом бросив на женщину ироничный взгляд. Сейчас не имело значения, кто ты и как твоя фамилия – хоть Балашова, хоть Абрамович, хоть Иванов. Это не влияло на возможность спасения. Либо взлетят все – либо никто.
Водители обоих автобусов находились под потоком обрушившихся на них со всех сторон претензий: с первым ругался представитель авиакомпании, со вторым – гречанка в возрасте, черные с нитками проседи волосы которой были свободно распущены. Очень яркая и эмоциональная, она была сильно не в духе и пеняла водителю: