Эгопроза
Шрифт:
А еще, слава богу, можно было больше не читать ужасные русские романы.
Почти шестьдесят лет с тех пор прошло. Из России приезжали родственники, знакомые. Рассказывали, как хороша у них стала литература, привозили книги, уговаривали прочесть.
Стихов Софи де Сегюр не любила и не читала ни на каком языке. Только романы — французские, немецкие, английские. Поверить, что на русском пишут нечто сравнимое с Бальзаком или Стендалем, было невозможно. Неохотно, даже брезгливо она перелистывала страницы. Убеждалась, что права. Их хваленый Загоскин примитивен; Пушкин — пересаженный в русскую почву Шатобриан; Лермонтов с его Печориным — прозаическое переложение Байрона (тоже не бог весть какого сочинителя); Тургенев невыносимо
Когда Софи созрела для того, чтобы писать самой — выдала замуж самую младшую, позднюю дочь и вдруг впервые оказалась хозяйкой собственного времени, — она взяла за образец Чарльза Диккенса, но ввела новшество, на которое мужчина-писатель не способен. «Оливер Твист» или «Дэвид Копперфильд» про детей, но написаны для взрослых. Шестилетний или семилетний ребенок такого читать не станет, а ведь это возраст, в котором малютка становится человеком. Романы графини де Сегюр сначала полюбили дети, а потом уже взрослые — радуясь тому, как самозабвенно их маленькие дочери и сыновья слушают эти вроде бы незамысловатые истории. А потом, подрастая, прилипают к книжкам сами — не оторвешь.
Но дети растут. Продолжают читать, учиться у книг, и, если книг, на которых можно учиться, не существует, они читают другие, которые ведут к несчастью или даже гибели. Плох писатель, если он сначала берет маленького человека за руку, а потом бросает наедине с коварным миром, полным опасностей. Как она бросила доверчивую, полную любви и света внучку Камиллу в пору ее созревания. Как французская литература ничем не подготовила своих сыновей к испытанию военным разгромом…
Вот почему графиня стала писать главную книгу своей жизни, безжалостную и правдивую, безо всяких сентиментальностей. Не для детей, а для взрослых. Роман о большой войне, которая убивает тела, и о войне внутренней, которая убивает души. А также о том, что даже среди войны душа может обрести мир. Это будет очень современная, а в то же время вечная книга, ибо душа всегда, даже в мирные времена, находится в опасности и может погибнуть. Война, где убивают из ружей, рано или поздно завершается, но та, другая, калечащая сердца, не заканчивается никогда.
Главную героиню Nathalie de Rasteau — чистую, ясную девушку, открытую жизни, созданную для счастья — она составила из внучки Камиллы и из юной себя. Фамилия «Расто» — прозрачное сокращение от «Ростопчин», а еще название простого и в то же время изысканного красного вина из долины реки Роны. Имя взято у старшей дочери Натали, Камиллиной матери — и тоже с глубоким смыслом, который поймут только родные. После четырех сыновей Софи родила сразу двух дочек, Натали и Сабину. Двойняшки были внешне неотличимы, но с младенчества разнились характером. Словно природа решила разделить одну девочку на две ипостаси, солнечную и лунную. Сабина вечно грустила и легко приходила в уныние, Натали звонко смеялась и никогда не падала духом. Сестры выросли. Сабина скрылась от жизни в монастырь и умерла молодой. Натали не согнулась под ударами, на которые не скупилась судьба, и, Бог даст, проживет сто лет. Пусть Камилла учится силе у матери.
Но роман был не только для девушек и молодых женщин. Хуже всего сейчас приходится юношам и мужчинам. Они каждодневно подвергаются тяжким испытаниям, заглядывают в лицо смерти, и многие погибнут. Об этом тоже нужно писать, к этому тоже нужно готовить.
Книга получалась жестокая — такая же, как настоящая жизнь.
Натали де Расто помещена между тремя молодыми людьми, ей предстояло пройти через три состояния души: райское, инфернальное и умиротворенное. Сначала жизнь прикидывается кремовым тортом — сулит ей лучезарное счастье с благородным, возвышенным герцогом Андре де Балуа, потомком королей. Они влюблены, они уже помолвлены, но начинается война, и суженый отправляется воевать
Жизнь показывает героине свои кривые ядовитые зубы. Подле растерянной, смятенной, не подготовленной к несчастью Натали возникает дьявол-искуситель, маркиз Анатоль, точная копия проклятого Поля де Бело, Камиллиного мужа. Он чертовски хорош собой, дерзок, умеет кружить головы — и Натали теряет свою. В ослеплении она падает в пучину греха и попадает из рая в ад. Спасет ее третий герой, молодой граф Пьер. Он нехорош собой, но добр, надежен и по-христиански великодушен. С ним Натали в конце концов познает — нет, не упоительное счастье, но душевный мир. Дай бог, чтобы к тому же пришла и бедная Камилла…
Сегодня предстояло написать очень трудную сцену гибели Андре де Балуа. У Софи был принцип: никогда не вставлять в роман то, чего не видела и не прожила сама. Поэтому обычно она ограничивала себя описанием женского мира, который знала в доскональности. Однако сражения были из иного, мужского мира. Правдиво изобразить бой, когда воздух наполнен свистом раскаленного металла, со всех сторон несутся вопли ярости и стоны боли, когда лопаются струны оборванных судеб, у нее не получилось бы.
Но поле брани она видела, это было самым страшным воспоминанием всей ее жизни.
Поздней осенью двенадцатого года они с отцом возвращались в сожженную Москву, проезжали через Тарутино, где двумя неделями ранее случился кровавый бой и погибли пять тысяч человек. Убирать мертвецов было некому, окрестные жители разбежались кто куда.
«Не смотри», — сказал отец и опять, как при отъезде из Воронова, задернул шторку. Но карета подскакивала на ухабах, занавеска колыхалась, а мертвецы лежали близко от дороги — так, как каждого застигла смерть.
Это Софи и описала. Не саму схватку, а поле у деревни Флуэн после того, как французская кавалерия полегла под саксонской картечью. Рассказ о героической, безнадежной, захлебнувшейся в крови контратаке она прочла в «Пти журнале».
«Андре, выбитый из седла одним из первых, ибо скакал в переднем ряду, оглушенный падением, не чувствующий боли из-за переломанного позвоночника, лежал на спине, не способный и не желающий шевелиться, ибо двигаться означало суетиться, а всё суетное, земное осталось позади, он это чувствовал всей своею освободившейся от жизни душой. Осталось только высокое небо, оно манило и ждало, они приглашало войти в голубые врата, распахнувшиеся меж белых облаков. Всё бывшее прежде не имеет значения, всё было только сном, подумал он, улыбаясь. Ну же, Земля, отпускай меня, не мешай мне взлететь. Всех остающихся ему было жалко, а более всего милую Натали, самый лучший из привидевшихся в жизни снов. Глаза умирающего закрылись, но улыбка осталась. Вечером мародер, обшаривавший трупы, увидев улыбающееся мертвое лицо, перекрестился и обошел веселого покойника стороной».
Старуха вытерла слезы. Она всегда плакала, когда писала трогательную сцену.
— Определенно, это будет моя лучшая книга, — сказала графиня вслух.
И медленно, звучно, пробуя на язык, произнесла название, только что пришедшее ей на ум: — «Le ciel de Sedan»50.
Отличное сочетание злободневного и вечного. Издатель будет в восторге.
Поражение плоти и победа духа — вот о чем роман. Об этом и вся человеческая жизнь, если она прожита правильно.
Легкий ужин — сыр, хлеб, яблоко местного сорта «дус-эвек» — ей подали в кабинет. Когда-то Софи строго-настрого запрещала своим детям читать за едой. В старости это стало одним из ее тайных удовольствий. Наступила самая приятная пора — вечернее чтение. Достойно проведенный день, как и достойно прожитая жизнь, заслуживают покойного досуга перед наступлением ночи.