Эгопроза

Акунин Борис

Токарчук вскинул руку, с ужасом взглянул на циферблат казенного «Тиссо». Было без пяти семь.

Пулей выскочил из машины, перебежал на другую сторону улицы, влетел в узкую подворотню.

Длинный, похожий на щель двор, зажатый между корпусами. Направо ступеньки, дверь подъезда. Кажется, есть лифт, но Степан ринулся вверх по лестнице. Сердце, и так барабанившее быструю дробь, чуть не выпрыгивало, дыхание сбилось, скакали и мысли.

Все прежние экзамены были пустяковыми по сравнению с этим. Жизнь шуршала песчинками секунд, они сыпались вниз, скоро закончатся.

Почему «1 этаж», в панике подумал он, ведь я должен быть уже на третьем? Может быть, всё это кошмарный сон и мне только снится, будто я бегу по каменным ступеням, хватаясь за перила? Потом вспомнил: у немцев сначала идет Erdgeschoss, за ним Obergeschoss и только после этого начинается отсчет этажей.

Подъем на пятый показался ему вечностью, но взглянул на часы — без трех минут семь.

Коридор раздваивался. Где 32-я, налево или направо? Пришло в голову: угадаю — выживу, не угадаю — каюк. Уставился на кокетливый, в черно-белую шашечку пол. Я пешка на шахматном поле. Или выйду в ферзи, или сожрут…

Повернул направо — в той стороне было несколько квартир, слева только одна. И чуть не взвыл от ужаса. Тридцать третья, тридцать четвертая, тридцать пятая, тридцать шестая… Ошибся!

Повернул обратно.

Белая, высокая, двухстворчатая дверь с табличкой «32». За порогом — или жизнь, или смерть.

Одной рукой стал лихорадочно жать на звонок (три звонка, потом два), кулаком другой стучать.

— Wer ist da? — раздался с той стороны высокий, надтреснутый голос.

К разговору Степан не подготовился, в роль не вжился. Он ведь не собирался являться сюда, планировал, что уйдет через двор — наверняка есть какой-то сквозной выход, так положено по немецким правилам пожарной безопасности. Майор Гончаренко что-то втолковывал, называл имена, но Степан инструктаж слушал невнимательно, был уверен — не понадобится. Как зовут капитана из французской разведки?

— Ouvrez vite! Pour l'amour de Dieu, depechez-vous!⁴¹— закричал он. — Я от капитана Пелиссье! Дорога каждая минута! Вам надо немедленно уходить!

Дверь отворилась.

Это был он, Вильгельм-Франц Габсбург-Лотарингский. Постаревший, без усиков. В домашней куртке. Но сразу, с первого взгляда видно — принц. Лицо, похожее на морду левретки: длинное и узкое, породистое до степени вырождения. Габсбургский вытянутый лоб, чуть вдавленные виски, тонкогубый рот.

— Боже, на вас нет лица. Кто вы? Что случилось? — пробормотал эрцгерцог тоже на французском. Выговор у него был, как у короля Людовика из фильма «La Marseillaise».

— Потом. По дороге! У нас не больше пяти минут! Сюда уже едут!

— Почему пять минут? Кто едет? Кто вы? Вы не француз.

— Боже ж ти мій! — простонал Степан. — Les Russes ont decouvert votre adresse. Nous avons notre agent a Graues Нaus!⁴².

Ему не надо было изображать панику, она захлестывала его так, что слова застревали в горле. И принц ею заразился.

— Mais comment… ou?!⁴³ — Он попятился, беспомощно озираясь. — Стривайте, ви українець?

А

вот по-украински Вильгельм говорил с акцентом. Глядя на испуганное, слабовольное лицо аристократа-дегенерата, Токарчук вдруг успокоился. Он понял: всё получится.

И перешел с панического тона на деловитый. Говорил на украинском. Чтоб иметь психологическое преимущество.

— Быстро одевайтесь. Вещи собирать некогда. Давайте-давайте!

Даже подтолкнул его — и ничего, эрцгерцог послушался. На ходу снял куртку, бросил на пол.

Квартира обычная буржуазная, ничего августейшего. Впрочем рассматривать ее было некогда.

В гардеробной комнате — ого, одних пиджаков штук тридцать — объект замешкался.

— Неприметное что-нибудь. Вот это.

Токарчук сорвал с вешалки серый костюм. Взял с полки первые попавшиеся ботинки. Пока его высочество качался, натягивая штанину — ноги бледные, безволосые — Степан частил:

— В семь сорок с Зюдбанхоф отходит поезд. Через Мюнхен в Страсбург. Господин капитан лично вас встретит. Вот билет, деньги, документы на ваше имя: Вильгельм Габсбург-Лотринген. Въедете на французскую территорию совершенно легально.

Эрцгерцог, протянувший руку за бумагами, отдернул ее, словно коснулся раскаленных угольев.

— Нет! Мое имя Василь Вышиванный! Никакого Вильгельма Габсбурга больше не существует! Я отказываюсь въезжать во Францию австрийцем! Я украинец! Никуда не поеду. Пусть будет, что будет.

Да он действительно дегенерат, подумал Степан, изумленно глядя на принца. А майор хоть и гадина, но гений.

— Капитан Пелиссье предполагал, что вы так скажете. И подготовил документы на ваше новое имя. Вот, прошу.

— Оно не новое. Я уже двадцать семь лет украинец, — шмыгнул носом кретин, смотря в laissez-passer. Разнюнился. Даже поцеловал картонку. — Я готов. Идемте. Но кто вы, мой спаситель?

— Меня зовут Стецко, а больше вам знать не нужно. На случай, если нас схватят. Говорю же, они уже едут.

— Вы рискуете из-за меня жизнью, — остановился эрцгерцог. — Я этого допустить не могу. Бегите. Я дойду до вокзала сам. И благодарю вас, мой дорогой Стецко.

— Да черт бы вас побрал, идемте же! Мне поручено посадить вас на поезд, и я свое задание выполню!

Всё еще могло сорваться. Клиент был дурной, непредсказуемый. Поэтому роль связного Токарчук вел высокохудожественно. Сначала высунулся из подъезда, повертел головой. Подал знак: за мной, но на расстоянии.

Точно так же выглянул из подворотни на улицу.

— Вроде бы чисто… Следуйте за мной, отстав на десять шагов. Если я вот так рукой коснусь шляпы, бегите и не оборачивайтесь. У меня пистолет. Я их задержу.

Идти рядом было рискованно. Вдруг начнет задавать вопросы про капитана Пелиссье или еще про кого-нибудь, и поплывешь.

Черный «опель» тихонько тронулся. Пристроился сзади. Но лопух-эрцгерцог не оборачивался, он напряженно смотрел на Степана.

Широкая улица впереди — это проспект Гюртель. Там повернуть направо. Ограда парка Бельведер. Сразу за ним начинается советский сектор. И всё, дело сделано.