Эгопроза
Шрифт:
Таблетки Степан отдал товарищу. Избавившись от головной боли, Мирон размягчился. Перешли на «ты». Спели на два голоса «Ніч яка місячна». Ни о чем политическом или, упаси боже, секретном не разговаривали.
Лишь наутро, после нового визита врача, который остался доволен — синяк почти исчез — и пошел оформлять выписку, Токарчук сказал:
— Может что родственникам передать? Запомню, запишу, отправлю. От себя припишу где ты и что.
— Нет, мои остались на той стороне. Им не напишешь… Знаешь что…
Мирон колебался. Степан внутренне замер. Расколется? Нет? Если нет — когда вернется врач, надо подмигнуть левым глазом и тот скажет, что выписка переносится на завтра.
— Обнимемся на прощанье? Пока
— Есть один человек, которому надо передать весточку, — прошептал на ухо Старосад, когда обнялись. — Запомни адрес. Фазангассе 49, квартира 32. Позвони три раза, потом еще два. Должен открыть стройный мужчина, немолодой, но очень красивый, с высоким лбом. Расскажи про меня. Скажи, что я молчу, но еще одного допроса могу не выдержать. Пусть уходит. Немедленно!
— Обещаю, — так же тихо ответил Токарчук. И поцеловал беднягу в синюю щеку — в награду за то, что перестал быть упертым идиотом. Выдержал экзамен на выживание.
Новое задание
Со склада Степан взял десятитомник Стендаля в немецком переводе, с превосходными комментариями и три дня провел в прекрасном мире, где тоже страдали, умирали, убивали, но не грязно и мерзко, не по-скотски, как в двадцатом веке, а благородно и красиво. Наверное, Франция уже не такая, но что-то наверняка сохранилось. Вот бы где жить, вот бы каким воздухом дышать…
На четвертый день утром в камеру постучали. Вошел майор Гончаренко. Вид мрачный.
— Неужто Старосад наврал? — дрогнул голосом Токарчук, садясь на койке (читать он любил лежа). — Не мог он меня обмануть, я почувствовал бы!
— Нет, адрес правильный.
— Так вы взяли эрцгерцога?
— Ни хрена. Фазангассе в третьем бецирке, это британский сектор. Я посадил на улице перед домом группу захвата в штатском. Думали цап-царап, и потом ищи нас свищи. Но чертов Габсбург не высовывает носа из квартиры. Почуял что-то, боится. Еду ему привозит один и тот же человек. Работник его фирмы. У Габсбурженки этого в собственности лакокрасочная компания. Он там не появляется, только купоны стрижет.
А я-то здесь при чем, захотелось спросить Степану. Я свою работу исполнил.
Но майор объяснил сам. Сел рядом, задушевно молвил:
— Степа, дорогой ты мой помощник. Хочу дать тебе новое задание, огромной государственной важности. Надо выманить пана Вышиванного из его берлоги, да не просто на улицу, а в советский сектор. Иначе будут какие-нибудь свидетели, шум-гам, и провалим всю операцию. Хотел я на это дело Старосада подрядить, но он ни в какую. «Краще я здохну, а Василя не зраджу», говорит. На высшую меру будем оформлять, нет нам больше от него пользы.
Эх, все-таки завалил Мирон экзамен, мысленно пригорюнился Степан. Но сейчас было не до сантиментов.
— Да как же я его выманю? — удивился он. — Запиской? Но ее может написать кто угодно.
— Нет, Степа, не запиской. Ты отправишься на Фазангассе собственной персоной. Как связной французской разведки. С предупреждением об опасности и с билетом на страсбургский поезд, который отходит сегодня вечером. Проводишь принца до Южного вокзала. Который находится в десятом бецирке, а это уже советская зона. И поедет его австрийское высочество не на поезде во Францию, а к нам сюда, с колокольчиками-бубенчиками. Вот такое тебе, Токарчук, от советского командования задание. Выполнишь — награда будет не как за мелкие услуги, а капитальная. Дело против тебя закроем. Выпустим на свободу. Дадим советский паспорт. И оформим в штат вольнонаемным сотрудником. Будешь делать ту же работу за зарплату и премиальные. Не как моська камерная, а как наш полноправный товарищ. Так что ты уж расстарайся.
Степан обмер. Они его выпустят?! Дадут выбраться из советской
Следя за выражением лица (никакой радости, только сомнение и тревога), он неуверенно проговорил:
— Да я не справлюсь… Я и Вены-то не знаю. Меня же сюда в Баден в закрытом фургоне привезли… Потом, я с принцами и разговаривать не умею. Вдруг он мне не поверит? Очень боюсь вас подвести. Не оправдать доверие.
— Ты справишься, — по-отечески сказал майор Гончаренко. — Я в тебе не сомневаюсь. Я же слушал, как ты к Мирону Старосаду подкатывался. Как настраивался на его волну. Восхищался твоим талантом. А Вену мы тебе покажем. Лично проведу экскурсию. Но сначала мы тебя приоденем. Все-таки к августейшей особе явишься, и не из тюряги, а прямиком из бель Франс. Это ничего, если ты по-французски с акцентом говоришь. По легенде ты из украинских эмигрантов, бывший резистант. Нюансы мы еще обсудим. Прислушаюсь к твоим пожеланиям. Сошьем тебе легенду, как костюмчик по фигуре, чтоб нигде не жало, не сковывало.
Дальше всё происходило очень быстро. Час спустя свежевыбритый, стриженный гебешным гримером по картинке из западного журнала «Кольерс», Степан уже сидел на заднем сиденье черного «опель-капитана», рядом с переодевшимся в штатское майором. Сзади следовал еще один автомобиль, точно такой же.
— Сначала — в магазин УСИА, — говорил Гончаренко. — УСИА — это «Управление советским имуществом в Австрии». Концерн, управляющий конфискованными предприятиями нашей зоны. Имеет свои торговые точки — дефицитные товары по дешевым ценам. Пускают, конечно, не всех… Пока едем, расскажу тебе про удивительный город Вену. Другого такого нет. Берлин тоже разделен на четыре сектора, но там всё по-другому. Логово германского фашизма, отношение к местным жителям соответствующее. А по Австрии принято решение считать страну жертвой гитлеровской агрессии, насильственно присоединенной к Рейху, так что с остеррайхерами, по правде говоря такими же гнидами как германские немцы, мы проводим политику приручения. Получить работу в УСИА у местных считается большой удачей. У нас хорошая зарплата, допобеспечение по карточкам, детские сады, для передовиков — боны в закрытый магазин. Сажаем мы мало, только затаившихся врагов вроде Старосада. За два с лишним года произведено всего две тысячи арестов — считай, ничего. Граница между зонами в Вене не охраняется, а центральный сектор вообще интернациональный.
Проехали по мосту через широкую реку, наверное, Дунай. Миновали несколько разбомбленных кварталов, потом потянулись относительно целые, но стены были в выщербинах от пуль.
— Это мы с востока въезжаем, как наши в апреле сорок пятого шли — объяснил майор. — Дрались чуть не за каждый дом. Но дальше, за каналом, город почти целехонький. Капитулировали фрицы… Внимание, Степа. Пересекаем границу нашего второго бецирка и международного сектора.
С бьющимся сердцем Токарчук прочел на щите надпись на двух языках: «Выход из советской зоны. Ausgang aus der Russischen Zone». И первое что увидел за перекрестком — открытый джип. Там сидели четверо военных: один в плоской британской каске, другой в сетчатой американской, третий в высоком французском кепи, четвертый в советской фуражке.