Эгопроза

Акунин Борис

У меня есть добрый знакомый, талантливый литератор. Однажды я задал ему вопрос: «Если тебе нужно определить свою сущность одним-единственным словом, ты кто?» Я часто задаю знакомым этот вопрос, в качестве антропологического теста. Подумав, человек отвечает что-нибудь вроде «я прежде всего мать», или «я исследователь», или «я верующий», или «я художник». От этого приятеля я ждал ответа, который дал бы сам: «я писатель». Но он сразу без колебания сказал: «я еврей». Меня это поразило. Ничего еврейского кроме национальности одного из родителей в нем не было, вырос он в русскоязычной, абсолютно космополитичной среде, ну и вообще — русский писатель!

Я стал выяснять, как он дошел до жизни такой. Получил следующее

объяснение. В своей советской юности мой приятель часто сталкивался с проявлениями бытового антисемитизма и каждый раз испытывал искушение сделать вид, что это к нему никакого отношения не имеет — внешность у него была несемитская, фамилия тоже. От этого ему становилось «самого себя противно». И он стал в таких случаях говорить: «Я между прочим еврей». И всякий раз ощущал, что в этот миг одержал маленькую победу над собственным малодушием. Называть себя евреем стало для него атрибутом чувства собственного достоинства, фундаментом выстраивания личности. «Прежде всего я еврей» в данном случае — декларация идейно-этическая.

Это, конечно, очень красивый мотив, но не то явление, в котором мне хотелось разобраться. На самом-то деле мой приятель никаким евреем не стал. Иврита не знает, иудаизма не исповедует, за жизнью Израиля особенно не следит, чем Суккот отличается от Шавуота представляет себе неотчетливо. В общем, разгадать загадку добровольного «переливания крови» он мне не помог.

А вопрос национальной идентичности для меня именно что загадка. Я всю жизнь наблюдаю всевозможные проявления национализма, и они в лучшем случае приводят меня в недоумение, а чаще всего вызывают неприязнь. Я никогда не мог понять, почему принадлежность к тому или иному этносу может как-то влиять на мое отношение к данной человеческой личности — а для националиста «свои» заведомо лучше «несвоих». Я-то наоборот всегда считал, что паршивый соплеменник намного хуже паршивого иностранца, потому что иностранец далеко, а соплеменник рядом. То, что человек говорит со мной на моем родном языке, для меня куда менее существенно, чем то, что он говорит. Одним словом, я злокачественный космополит, хоть и русский писатель. Впрочем я и в русской литературе прежде всего люблю «общечеловеческую» ветвь: не Достоевского с Лесковым, а Толстого с Чеховым. Говорить и думать: я прежде всего русский (грузин, еврей) представляется мне столь же нелепым, как вешать на себя ярлык или бирку. Вероятно, это следствие того, что я, полугрузин-полуеврей, вырос в русском городе, который не давал мне возможности ощутить себя полностью «своим», то и дело тыкал меня носом в мою «чужесть».

Поэтому феномен сознательного выбора национальной идентичности мне чрезвычайно интересен. Я захотел его препарировать. Долго подбирал идеальный объект для исследования и в конце концов остановился на Василе Вышиванном — австрийском немце, который решил стать украинцем во времена, когда этот выбор не сулил ничего кроме тягот и опасностей.

Это история любви к другой национальности, причем любви очень сильной, даже роковой. Love story, завораживающая меня своей непостижимостью. Человек слабый, хрупкий, изнеженный, отнюдь не герой, проявил какую-то невероятную, самоубийственную твердость и верность во имя чего-то, в моих глазах не особенно важного.

На самом деле, конечно, дело не в национальности. Важно то, что ты сам назначил для себя важным. И храня верность своему выбору (даже если в глазах окружающих это что-то странное), ты сохраняешь верность себе. А уж важнее этого точно ничего нет.

И всё же.

Почему Вильгельм-Франц-Йозеф-Карл Габсбург-Лотарингский решил не только жить, но и умереть украинцем?

ОПЕРАЦИЯ «ЭРЦГЕРЦОГ»

Повесть

Полиглот

После обеда,

принесенного из офицерской столовой — борщ, биточки, компот — Степан снова уселся за перевод Аполлинера. Стихотворение никак не давалось, но это одно из самых изысканных наслаждений сего неизысканного мира: подбирать к трудному стихотворению ключ, верней отмычку — да такую, чтоб не сломать тонкую внутреннюю конструкцию и чтобы ларчик раскрылся с волшебным звуком, как музыкальная шкатулка.

В оригинале так:

J’ai cueilli ce brin de bruyere

L’automne est morte souviens-t’en

Nous ne nous verrons plus sur terre

Odeur du temps brin de bruyere

Et souviens-toi que je t’attends

В подстрочном переводе: «Я сорвал этот стебель вереска.\ Осень умерла — помни об этом.\ Мы больше не встретимся на земле.\ Запах времени — стебель вереска.\ И помни, что я тебя жду».

Речь идет о прощании навсегда, печальном и прекрасном. И не просто о прощании — о смерти. Вереск — цветок мертвых, потому что он расцветает в ноябре, в предсмертную пору года.

С утра бился, бился, и всё выходила какая-то слюнявость. Мужественный поэт, которого вскоре тяжело ранят на кровавой войне и которого смерть рано заберет в могилу, получался каким-то жалким нытиком. Интуиция подсказывала, что отмычка в названии цветка.

Bruyere, вереск, по-английски heather, по-польски wzros, по-украински верес, перебирал Степан все известные ему языки. Ответ пришел из немецкого. Erika. Эврика!

Женское имя! Стихотворение нужно сделать женским, и тогда ларчик откроется! А второй трюк — форсировать противопоставление жизни и смерти.

Десять минут спустя первый вариант сложился.

Сорвала я вереск живой,

Ибо осень уже умерла.

Мы не свидимся больше с тобой.

Запах времени, вереск живой…

И ты помни: тебя я ждала.

По-польски должно получиться лучше, чем по-русски. Ведь Аполлинер был поляк, в его душе жила меланхолия сонной культуры, зачарованной смертью. А якою буде видмiчка при перекладi на украiнську мову?²⁷ По привычке он мысленно перешел с языка на язык безо всякого усилия.

Степан Токарчук был человек-хамелеон, он не раз менял цвет и рисунок кожи, чтоб не сожрали хищники, и выжил, выжил, хотя имел несчастье родиться в прoклятые времена и в прoклятом месте. Перед эвакуацией из Львова он встретился на улице со своим старым гимназическим учителем, паном Жецким. Тот рассказал, что из их выпуска, тридцати пяти ребят, четверо погибли в тридцать девятом, шестерых забрали немцы, двоих убили партизаны, а все остальные неизвестно где и неизвестно живы ли. Остался только он, Штефек Токaрчук. А вскоре и его не осталось, ураган выдул из родного города. Вероятно, навсегда.

Если посчитать, сколько раз за недлинную жизнь (господи, ведь двадцать восемь лет всего, а кажется, что сто двадцать восемь) — обстоятельства вынуждали менять кожу, выползать из одной в другую, получится… шесть? Нет, больше, потому что каждая «подсадка» — тоже особая метаморфоза, отдельная маленькая жизнь.

Na gut. По порядку.

Маленький Стецько Токарчyк, який розмовляв з татом і мамою по-українськи, поступил в польскую гимназию, потому что все хорошие школы в городе были польские, и сразу же zechcial zostac polakiem²⁸. Украинцев в классе дразнили, над их языком потешались. Три года спустя никому и в голову бы не пришло, что победитель Мицкевичевской олимпиады львовский гимназист Stefan Tokarczuk не поляк. В университете он учился на отделении французской филологии и уже тогда начал переводить Аполлинера — не только из-за красоты стихов, но и из-за духовного родства. Будущий великий поэт тоже был записан в метрике русским именем Владимир, в юности звался на польский лад Вилхелм-Аполлинарий Костровицкий, а стал французом Гийомом Аполлинером.