Эгопроза
Шрифт:
— Да чему, чему хорошему ты можешь научиться в вертепе?!
— Тому, чтобы жить в большом вертепе, именуемом миром, и не пачкаться. Но у меня к вам просьба, святой отец. Помогите мне сохранить чистоту. Вы настоятель соборного монастыря, вы можете это сделать.
Преподобный покачал головой.
— Ты слишком юна, чтобы стать монахиней. Но и когда ты достигнешь совершеннолетия, синьор Корнаро на такое ни за что не согласится. Против воли родителя, да еще такого, не пойдет ни одна обитель.
— Я не хочу становиться монахиней. Меня привлекает не молитва, а наука. И сегодня во время таинства Евхаристии, когда вино обратилось в Кровь Господню, а облатка в Его Тело, передо мной забрезжил луч света.
Отец Коданини заморгал.
— Господь с тобой, дитя мое! Это шаг необратимый! Это завет между твоей душой и Господом! Отступиться от него будет нельзя, а тебе всего одиннадцать лет!
— Вы знаете, что умом я не ребенок. И решение мое твердое. Прошу вас, проявите твердость и вы.
Поглядев девочке в глаза, настоятель устыдился.
— Ты права… Я малодушно испугался гнева синьора Корнаро.
— Мы сохраним мой обет в тайне. Отец ничего не узнает. Лишь когда соберется выдавать меня замуж, но это когда еще будет.
— Меня к тому времени скорее всего уже приберет Господь, — просветлел настоятель. — Я стар, недужен, сколько мне осталось? А впрочем на всё воля Божья. Коли уж такое дитя не боится, мне слабодушествовать и подавно грех. Ночь проведи в молитвах, дочь моя. Завтра я пришлю за тобой монастырскую лодку.
2. Кровь смерти
До столицы Сиятельнейшей Республики монсиньор доплыл морем. Это было быстрее, приятнее, а главное чище. Ни пыли, ни чавкающих луж, ни брызг из-под колес.
Всякий мыслящий человек определяет свою стезю не тем, что он почитает за Главное Благо (в этом грустном и постыдном мире никакого Главного Блага нет, лишь всяческие мелкие преходящие блага), а тем, чтo или кого ты выбрал себе главным врагом. Смысл человеческой жизни, увы, не в сотворении добра, а в обережении от зла, и мало, очень мало кому удается избежать в этой оборонительной войне поражения.
Еще в ранней юности Сезар Д’Эстре, будущий кардинал, пэр, герцог Лаонский, посол величайшего из монархов, член Академии и прочая, и прочая главным своим врагом избрал Грязь, во всех ее проявлениях — физических, этических, поведенческих. Чистоту тела и одежды при достаточном количестве слуг соблюдать нетрудно (хотя не многие даже из богатейших вельмож считают это необходимым), чистота же мыслей и чувств зависит только от тебя самого, а чистоту от греха обеспечил принятый в шестнадцать лет монашеский обет.
Трудней всего дается чистота поступков, если ты родился на свет в такой близости к престолу. Но на то у его высокопреосвященства имелось собственное изобретение: «Обезьяна в перчатках».
Однажды, будучи с дипломатической миссией у Вильгельма Голландского, он увидел в тамошнем дворце любопытную картинку на лаковой ширме, привезенной из далекой страны Япон: три обезьянки, одна из которых закрывает руками глаза, другая уши, третья рот. Как объяснил штатгальтер, это символ буддийской нравственности: не смотреть на Зло, не слушать Зла, не изрекать Зла. По всегдашней привычке не только записывать, но и зарисовывать всё интересное кардинал скопировал изображение в свою тетрадочку (он был превосходным рисовальщиком), долго над сей аллегорией размышлял и решил сделать ее своим гербом. Но с одним дополнением. Пририсовал еще и четвертую обезьянку. Она сидела в ногах у Пречистой Троицы (мысленно Сезар любил покощунствовать) и на руках у нее были перчатки. Это означало: «Ну а ежели невозможно уклониться от Зла, то
Исполняя королевские поручения, почти всегда нравственно сомнительные, а стало быть пачкающие руки, монсиньор не снимал пурпурных кардинальских перчаток, даже спал в них. И с облегчением стягивал, лишь когда задание было исполнено и появлялась возможность вернуться к чистой жизни. Пачкались только перчатки, руки оставались незамаранными. Лукавство? Самообман? Нет, просто искусство делить бытие надвое, как оно и задумано Богом или Природой (что суть одно и то же, да не услышат нас чужие уши). В человеке есть плотное и есть бесплотное. Первое не может обходиться без грязи; второе, если захочешь, — вполне.
За пятьдесят два года жизни философия и практика личной защиты от грязи внешнего мира отточились до совершенства. Галера, доставившая французского посла при Святейшем престоле из порта Пескара в Венецию, была маленькой копией человечьего мира. В темном трюме мерзость и копошение крыс, на нижней палубе потные, сквернословящие гребцы, но в парадной каюте ни соринки, через открытые окна задувает свежий бриз, и открывающийся вид на лагуну чарующе прекрасен.
Из морской пучины поднимались купола и шпили Венеции. Город казался полузатопленным. Подумалось: когда-нибудь Господь нашлет на твердь новый очищающий Потоп, чтоб смыть всю накопившуюся грязь. Пригреет потеплее Солнце, растопит полярные льды, уровень морей поднимется, и весь наш муравейник уйдет под воду. Представил Париж в виде озера, над гладью которого торчат лишь верхушки башен Нотр-Дам, крыша Лувра, еще несколько медных шишек. Тишина, крик чаек, пусто и красиво.
Вблизи однако плавучий город оказался не столь чарующ. От воды несло тухлятиной, в ней плавали отбросы, облупленные стены домов сизовели плесенью.
Еще больше ценителя чистоты и тишины удручили звуки труб, донесшиеся с причала, где сверкали золоченые шлемы, развевались знамена, пестрела нарядная толпа. Предстояло вытерпеть торжественную встречу. Дож Альвиз Контарини не представлял для гостя никакого интереса, посол прибыл сюда не ради малозначительного правителя малозначительной страны, у которой всё в прошлом, но Падуя — венецианское владение и попасть туда, не встретившись с дожем, конечно, было невозможно. Будут утомительные церемонии, пустопорожние речи, докучные беседы. Старый попрошайка примется клянчить у Франции помощи против турок, торговых льгот, еще чего-нибудь, и надо ему с три короба наобещать, изобразить заинтересованность, чтобы Контарини ни в коем случае не догадался об истинной цели визита. Лишь потом, не сразу, завести разговор о личном: о науках, об Академии, да выразить желание посетить прославленный Падуанский университет. И там, в Падуе, не снимая пурпурных перчаток, исполнить поручение кузена Луи: приглядеться к кардиналу Барбариго, прощупать его — хорош ли для Франции будет такой понтифик. Папа Иннокентий стар и хвор, пора присмотреть подходящего кандидата. Луи привык доверять проницательности своего старинного друга, называет его умнейшим человеком Франции. Подвести венценосного кузена нельзя.
На самом деле они с королем не состояли в родстве, но бабка Сезара, лучезарная Габриэль Д’Эстре, была невенчаной супругой Генриха IV, Людовикова деда. Когда-то Луи сам предложил называть его кузеном. Во времена, когда Луи еще не стал «королем-Солнце», а был потерянным, скрытным подростком, игрушкой в руках соперничающих партий, молодой, но уже все на свете знающий епископ Д’Эстре был его единственным другом. Сезар не рвался в королевские фавориты, ему просто было искренне жаль самого возвеличенного и при этом самого одинокого мальчика Франции. Только из любви к Луи, который с тех пор стал в сто раз более великим и в сто раз более одиноким, монсиньор Д’Эстре и надевал постылые перчатки.