Ее горячая мамочка

Гареев Зуфар Климович

Мама спокойна:

– Мне кажется не все равно!

Осел испражняется.

– Смотрите, что он сделал! – вопит Терехов. – И за это двести долларов?

– Мы же скинули два доллара, 198. Это серьезное предложение.

– Это смех, а не предложение! Во-первых, мне стыдно произнести, что он сделал. У нас в цеху 4 женщины и трое молодых людей допризывного возраста…

– Вы же сказали, что они вспомогательные… Есть слабовидящие… Есть?

– Есть. Но я сам как слабовидящий должен заявить,

что…

– Сидят весь день и собирают эти… как их… винтики-шпунтики…

– Не винтики-шпунтики, а крепежные наборы!

– Что-о-о-о? Повтори! – вопит громогласно Дина. – Простите, Слава, это я не Вам. Мама, я перезвоню.

Нервно бросает телефон в сумку, бормоча:

– Он же настоящий сексоголик… Настоящий…

– Повторяю! А у нас в цеху 4 женщины и молодые люди в возрасте 16 лет! А за это… простите, несварение желудка осла… ваша компания хочет целых 197 долларов?

– Почему Вы решили, что осел болен?

– Он явно болен! У нас в цеху четыре женщины…

– Два что Вы с женщинами, ей-Богу! Женщины и не такое видали! А потом – они же вспомогательные!

– Если вспомогательные – значит можно под окнами это? Я сам как вспомогательный могу заявить, что…

Терехов не договорил, – обидчиво махнул рукой, ушел, хлопнув дверью.

Дина отвечает на вызов мамы.

Снова появляется нервный Терехов.

Охранник убеждает Терехова:

– Они же все равно вспомогательные… есть и слепые…

– А мы-то зрячие! Как они будут работать, наблюдая из окна этот «прекрасный вид»?

– А наблюдать есть кому. Наблюдать по штату положено мне!

22

О, коридоры офисного центра «Моцарт»! Сколько они видели слез несчастной Кимы, а теперь еще и ее родной сестры (похожи как две капли воды!), которая иногда выходит помогать Киме!

Нынче обе они, плача, вбегают в кабинет Палны. Кима зло стучит шваброй в пол. Сестра просто топает ногой, так как забыла швабру в туалете.

Пална вскочила как ужаленная:

– Опять?

Хватает «мыльницу», торопятся в туалет, к ним без слов присоединился курьер Сычев, жуя.

Распахивают дверь кабины. Написано: «Диман ты сволочь!!!»

Пална хватается на голову:

– Боже мой, неужели одумалась?

Кима рыдает громче.

– Ага, ага…

Показывает жестами: съела порцию мороженого – и с омерзением выплюнула.

Ее сестра тоже выплюнула.

Сычеву такие непонятки напрягают.

– Пална, она опять спрашивает как есть мороженое? Тупая! Запала на мороженое как из деревни приехала! Ты че из деревни приехала, Кима?

Кима замахивается. Сычев прячется за Палну.

– Опять дерется, руки распускает! Да ты скоро лопнешь от своего мороженого!

Пална фотографирует.

– Сычев,

живо за Мариной Евгеньевной!

Подтягиваются Марина Евгеньевна и недовольная Дина.

– Полюбуйтесь! Неужели одумалась?

Кима доброжелательно улыбается: жестами ест мороженое, качает головой, гладит по животу: «Как вкусно!»

Сестра тоже ест: как вкусно!

Сычева эти детские радости не вставляют.

– Ну и жри свое мороженое с утра до ночи! Быстрей лопнешь!

Он уходит, сердито хлопнув дверью.

Дина не поняла:

– Чего он? Господи, как я ненавижу эту дуру!

23

Сегодня Галкина благополучно проползла бы Михайлова на посту – движение такое плотное, что абсолютно все превышают запредельную скорость 3 км/час. Разгоняются до четырех, а собые лихачи – до пяти.

Но за рулем нынче Дина (подвозит мать на работу).

– Скажи, ты посылала ему флюид?

– Не знаю. Нет. На фига я буду ему посылать флюид? Он совсем ребенок… Сколько ему?

– Девятнадцать. А уже козел.

Галкина задумчиво посмотрела в окно. Усатый южный товарищ в «копейке» улыбнулся со значением.

– Ты знаешь, я не верю… Он в самом деле бредит моей толстой непомерной задницей? Повтори еще раз…

– Я не хочу это больше повторять, не хочу! Потому что я не верю, мама! Этим могут бредить только… ты знаешь кто? Знаешь?

Галкина убита:

– Знаю. Я так и знала, так и знала, что это просто бред… Почему ты меня унижаешь? Почему ты две недели назад обманула мою задницу, а сегодня все утро намекаешь на нее? Мало того, что я сама ее ненавижу …

– Я тоже! Я тоже!

– Я так и знала. Старая дура, я все знала наперед… Ох, доча, отольются кошке слезы, вот увидишь, отольются… Останови машину! Останови машину, я сказала! Я не могу ехать с тобой в одной машине!

Слезы Дины горячи сегодня как никогда.

– Кошке? Слезы? Не-на-ви-жу! Ненавижу твою наглую толстую сраку, она всю жизнь поперек моей дороги!

Лицо ее становится строго-отрешенным, так разговаривают только с предателями Родины.

– Выйди из машины! Я не могу с твоей наглой задницей ехать в одной машине после этого!

И Дина уезжает. Усатый южный товарищ в «копейке» улыбнулся со значением – теперь Дине.

Галкина добралась до кафе, сидит как пристукнутая. Слезы ее сегодня тоже горячи как никогда. По ней не скажешь, что она современная деловая женщина, самостоятельно принимающая решения, перфекционистка с активной жизненной позицией, любящая сама формировать события, а не ждать, когда события начнут управлять ею.

Официант-парнишка как всякий дурак неумолим.

– Пиво? Сухарики? Вода с газом-без? Чай? Чипсы?