Единственные
Шрифт:
В это время Ксюша, стоя перед зеркалом, собирала волосы в хвостик.
– Сделай прическу, как у всех, – сказала Лида. – На твой хвост смотреть скучно.
Сама она вывязывала бантики на голове у Машуни.
– Хорошо, мама, – ответила Ксюша.
Ей было не до нарядов и не до стрижек – все время отнимала дочка. Вот на то, чтобы съездить на оптушку и набрать Машуне платьиц в стиле «маленькая принцесса», у нее время находилось. Деньги тоже находились. А на себя…
С того дня, когда привезли домой Машуньку, все делалось ради нее, и Ксюша не возражала – она помнила, как при жизни бабушки все делалось ради самой Ксюши, единственной, других не будет, внучки. Теперь бабушкой стала Лида – и у нее был отличный образец
Как в свое время Анна Ильинична, Лида старалась заводить приятельниц среди соседок. Пожилые соседки имели одно на всех великое достоинство – связи. Вот так удалось найти для Ксюши работу в двух детских садиках поближе к дому и еще концертмейстером в студии бальных танцев.
Анна Ильинична иногда снилась, по-матерински журила, наставляла, порой хвалила. Особенно ей нравилось, когда Лида делала из себя правильную бабушку, например – приобрела не какой-то синтетически-бархатный, а настоящий фланелевый халат. Лида понимала, что сон – он и есть сон, однако от сознания своей правильности ощущала внутренний подъем и тихую радость.
Маленькую Машуню устроили в тот же садик, где работала преподавательницей музыки Ксюша. То есть, с утра Ксюша брала с собой дочку, днем бежала в другой садик, потом возвращалась. Заботы о пропитании у нее не было – она обедала то в одном, то в другом садике вместе с воспитательницами. Жизнь совсем наладилась, Артурчик был забыт – ну, почти забыт, потому что нужно же молодой женщине держать в голове хоть какого-то мужчину. Ксюша тогда сильно на него обиделась, но поняла – ну, что может мальчишка против властной и злой мамочки?
– До свиданья, Машунька, слушайся тетю Асю, слушайся тетю Надю, – сказала Лида и поцеловала внучку. Ксюша взяла девочку за руку и повела – по лестнице, через двор, по тротуару, повела бережно, чтобы малышка не спотыкалась. Садик был в трех кварталах от дома – заслуга Лиды и соседок. Время – то самое, когда матери и отцы приводили малышей и сдавали воспитательницам с разнообразными комментариями.
Когда Лида с Машуней стояли у калитки, ожидая, пока воспитательница тетя Ася сможет взять ревущего в три ручья Андрюшку, рядом остановилась машина – немолодая, но ухоженная иномарка, «мазда». Вышел мужчина, вывел девочку, Машунину ровесницу. Это была Дашенька. Обычно Дашеньку привозила мама, но вот, оказывается, и папу пристроили к делу. Тетя Ася и Ксюша с интересом посмотрели на этого папу, безмолвно одобрили – мужчина чуть за тридцать, крепкий, не красавец, но лицо хорошее, открытое, стрижен совсем коротко, нос картошкой, светлые брови, рыжеватая бородка и большие серые глаза.
– Анастасия Викторовна? – спросил Дашенькин папа. – Я Олег. Я буду привозить и забирать Дашку. По крайней мере, пока.
– Очень приятно, – сказала тетя Ася. – Дашенька, поцелуй папу и беги к деткам!
Олег задержал взгляд на Ксюше, улыбнулся – чуть-чуть, едва заметно, поклонился – тоже чуть-чуть, кивок был совершенно микроскопический, повернулся и пошел к машине.
А много ли женщине нужно? Внимательный взгляд серых глаз – и все…
Вот тут ей стало стыдно за свой нелепый хвостик, за пиджачок из сэконд-хэнда.
Синяя «мазда» укатила, а Ксюша чуть ли не минуту смотрела ей вслед.
Тетя Ася что-то объясняла Дашеньке, Машуня нашла занятие – отковыривала краску с металлической ограды, а рядом с Ксюшей оказался мужчина средних лет, чье лицо было живым портретом скорби: большие вислые усы, опущенные уголки глаз и длинных бровей.
– Какая у вас чудесная дочка, – сказал этот мужчина. – Так бы и смотрел… Знаете, я часто прихожу сюда поглядеть на детишек. Они такие чудесные… Вы не бойтесь, я в своем уме, просто мне очень грустно. Ведь и я бы мог свою доченьку сюда приводить… ох, как бы я ее любил…
– А что с дочкой? – невольно проникшись сочувствием, спросила Ксюша.
– Лейкемия. Наша хваленая медицина оказалась бессильна.
Ксюше стало страшно, и она схватила Машуньку на руки.
– Вам этого еще не понять, миленькая, – продолжал мужчина. – Вот был ребенок, была девочка, единственная, а я, дурак, поверил врачам… За границу нужно было везти! Там лечить умеют! Вот теперь ночами не сплю, думаю – квартиру нужно было продавать, дачу! Ради единственного-то ребенка! А я, дурак, думал – здесь вылечат… Вы просто еще не знаете, что это такое – любить единственного ребенка, когда в ней, в девочке моей, все – и счастье, и будущее… Ладно, чего это я к вам пристал? Извините, пойду я…
– Да, да… – ответила перепуганная Ксюша, прижимая к себе Машуньку.
Она не спускала с рук ребенка, пока не принесла в садик, а потом взяла с собой в музыкальную комнату. При мысли, что, если расстаться с Машунькой, непременно случится какая-то непредсказуемая беда, ей чуть дурно не делалось. И нелепым казалось секундное увлечение мужчиной, у которого на безымянном пальце, между прочим, обручальное кольцо.
Но в ситуацию неожиданно вмешалась Лида. Ей нужно было убедиться в своей власти над дочкой, и она, не предупредив Ксюшу, сговорилась с младшей невесткой соседки Людмилы Борисовны. Когда Ксюша привела из садика Машуньку, Лида сказала:
– Беги живо в парикмахерскую – знаешь, напротив цветочного киоска. Тебя Настя Башун ждет. И – все, чтоб больше никаких хвостов! Будешь, как все, с аккуратненькой стрижечкой.
Материнское «как все» Ксюшу порой сильно раздражало, но спорить с матерью она не умела. В семье этого не было заведено – вот и Лида, Ксюша это хорошо помнила, никогда не спорила с Анной Ильиничной.
Сама Лида стриглась, и довольно коротко, хотя иногда хотелось сделать шиш на затылке. Но не такой, как носили молодые женщины, нарочно вытягивавшие из прически прядки, чтобы свисали вдоль лица, а правильный, большой и гладкий. Это было воспоминание не о молодости даже, а о юности, о строгом облике классной руководительницы, подражать которой казалось правильным и необходимым; Лида вспоминала, как на выпускной вечер впервые сделала такую великолепную прическу, а не заплела надоевшие косы. Мало было в ее жизни таких прекрасных воспоминаний.
Усадив Машуню за кухонный столик и автоматически поднося к ее рту ложку со сладким творожком, Лида предалась иным воспоминаниям, связанным с этим самым шишом на макушке. Она вспомнила, как познакомилась с Борисом Петровичем, а почему вспомнила? Он потом рассказывал, что ему, много вольнолюбивых баб повидавшему, понравился строгий Лидин вид.
Лида не знала, что в этот самый вечер Борис Петрович сидит буквально в трех шагах от ее дома с риэлтором и проверяет документы.
Загородное владение, которое ему понравилось, до сих пор не было продано, и хозяин сбавил цену. Риэлтор уговорил его еще чуть-чуть умерить аппетиты, и Борис Петрович решился. Недвижимость – она всегда недвижимость, и, если не случится второй октябрьской социалистической революции, она – хорошее помещение капитала. К тому же, Борис Петрович узнал, что в планах развития области – основательный ремонт пролегающей рядом шоссейки и превращение ее чуть ли не в автобан. Из чего следовало: правильно сделает тот, кто поставит у дороги хороший ресторанчик, наймет толкового повара и нормальную обслугу, а весь провиант вырастит сам; та же свинина, если кормить поросят кухонными остатками и картошкой со своего огорода, не так уж дорого обойдется. Борис Петрович вспомнил молодость – как с товарищами, вернувшись из рейса, брал такси и несся за город, в одно из немногих заведений, открытых чуть ли не до утра. А теперь, когда у всех машины, съездить в хороший ресторан за десять километров, заодно и свежим воздухом подышать, – милое дело.