Единственные
Шрифт:
Илона могла попросить совета еще у двух человек – тети Тани и Варвары Павловны. Но Яр предупреждал – до поры держать отношения с Буревым в секрете, а если тетя Таня узнает, то обязательно проболтается матери о подробностях, и проболтается слишком рано.
Оставалась Варвара Павловна.
– Говоришь, ей всюду твои хахали мерещатся? Ну, тут медицина бессильна… – Варвара Павловна покачала головой. – У меня парни росли, мне никто не мерещился. Когда с ними были стычки, они, черти хитрые, дома генеральную уборку проводили, ну, я и таяла… Я подумаю, а ты беги на телетайп. Анна Ильинична – женщина
Анна Ильинична сама хотела просить совета – как быть с Лидой.
– Ребенок ей весь белый свет застил, – то ли с осуждением, а то ли с тайной гордостью сказала она. – Илоночка, ты к нам почаще забегай, вытащи ее куда-нибудь, хоть в кино, я с Ксюшенькой посижу. Нельзя же так – все с ребенком да с ребенком. Одна она у нас, Ксюшенька, все ради нее… Но Лидка моя уж чересчур! Сидим на кухне, пьем чай, вдруг она срывается, бежит в детскую. Потом говорит – ребенок дышать перестал. И она это услышала – через две стенки! Тебе уже бог весть что мерещится, говорю.
– А мне что с мамой делать?
– Тебе? Ох… Ну, прямо покойница-свекровь, та тоже как замолчит со злости, так и не знаешь, на какой козе подъехать… Ты вот что! Ты заболей!
– Как – заболей?
– Ты что – соврать не можешь? Голова болит, ноги подгибаются, сердце колотится… погоди! У вас в корректуре медицинский справочник есть. Я сама туда лазила. Найти себе хворобу. Она мать все-таки, не выдержит, прибежит лечить! Ты ведь у нее одна.
Справочников в корректуре было чуть не полсотни – на все случаи жизни. Болезни там были такие – натощак не выговоришь. Илона стала искать чего попроще – чтобы мать сразу осознала степень опасности. Наконец она откопала межреберную невралгию. Эта хвороба как-то случилась у одной из трех материнских телефонных подруг, обсуждалась несколько вечеров, так что симптомы мать приблизительно знала. Обезболивающие таблетки у нее есть. Вреда такая таблетка принести вроде не должна.
Несколько дней она собиралась с духом. Врать она не любила и внушала себе, что, во-первых, сыграет свой спектакль с благой целью, а во-вторых – убедится, что ей под силу любой этюд по актерскому мастерству.
Для начала спектакля Илона выбрала вечер, когда не было репетиции.
Вечером, придя домой, она усердно кашляла. Мать вышла из спальни, положила перед ней на стол коробочку кодеина и ушла. То есть, проявила заботу, подумала Илона, ну ладно, ну ладно…
Утром она, услышав, что мать возится на кухне, решительно закашлялась и закричала так, как вопила во второй сцене «Большеротой»:
– Ма-ма-а-а!!!
Мать действительно ворвалась в ее закуток.
– Мама, что это?! Вот тут! Тут! – Илона стала ощупывать грудь чуть ниже сердца. – Я кашлянула, а тут… Ой, не трогай, я боюсь!..
Она опять кашлянула, вскрикнула и зажмурилась.
– Мама, это сердце! Ой, мамочка, больно!..
– Погоди, погоди, сейчас дам таблетку! Ты что, на сквозняке стояла? – испуганно спросила мать. – Или ушиблась?
– Так у нас в редакции сплошные сквозняки – сперва накурят, потом проветривают…
Мать быстро принесла таблетку и стакан воды. Илона приподнялась на локте, заорала, опустилась на подушку.
– Что же делать? – спросила мать. – Илусенька, солнышко, ты должна это выпить,
Сейчас дочь была больной, слабой, взывала о жалости, и именно в такой дочери мать нуждалась; это было необходимое условие, чтобы чувствовать себя нужной ребенку.
– Мамочка, я не могу. Как только шевельнусь – прямо стреляет…
– Илусенька, я тебя сейчас подниму, медленно-медленно… и ты выпьешь пару таблеточек…
– Мама, не надо! Я полежу еще, может быть, пройдет.
– Это так просто не пройдет. Давай чуточку приподнимемся, чтобы запить таблеточку, ну, давай…
Илона и не подозревала, что в материнском голосе могут быть интонации воркующей голубки.
Сейчас главное было – доиграть эпизод до конца. Илона уж нажила кое-какой сценический опыт, она бы не расхохоталась, даже если станет очень смешно, однако боялась перегнуть палку и сфальшивить. Материнское беспокойство было искренним, и вспомнилось нужное: как Илона подвернула ногу, и мать на руках несла ее домой. Илоне было тогда то ли четыре, то ли пять. Как говорил Буревой: вот оно, зерно образа! Мать может, может, может быть матерью! Только нужно ее на это спровоцировать. И такую мать, как сейчас, Илона готова любить, оставить в прошлом все дрязги и любить, как Галочка любит тетю Таню. Ну, или как Лида – Анну Ильиничну. Лида со своей мамой не обнимаются и не целуются при каждой встрече и каждом прощании, как Галка с тетей Таней, но связь между ними – прочнее стального троса.
Мать просунула руку, обняла Илону за плечи, чуть приподняла, положил ей в приоткрытый рот таблетку, поднесла стакан воды. Илона сделала глоток – и ее замутило. Рот наполнился какой-то горькой дрянью, вдруг взлетевшей прямо к губам из желудка. Ужас оказался сильнее актерского мастерства – Илона, пришлепнув рот ладонью, вскочила и побежала в туалет. Там ее вывернуло наизнанку – кажется, даже эклеры, которыми она на прошлой неделе злоупотребила с Региной, выскочили. И она заплакала – от боли, от слабости, от испуга. Слезы полились сами.
Игра была безнадежно проиграна.
Все складывалось не так – Буревой имел возможность пригласить ее в общагу, а не пригласил, и вообще держался так, как будто ничего не случилось; а теперь еще и продуманный план рухнул. Мать ушла в спальню и там молча собиралась на работу. Что она подумала? Подумала, что у дочери от репетиций уже ум за разум зашел?
Илона забилась свой уголок. Ей было стыдно. И, когда мать уже обувалась в прихожей, Илона вышла и сказала:
– Мама, прости меня, пожалуйста. Я сделала глупость… Прости…
– Глупость, – согласилась мать. – Если принесешь в подоле – на порог не пущу.
С тем и ушла, а Илона задумалась. Это самое принесение в подоле она помнила с детства. Сперва так говорили о каких-то знакомых, потом, лет с четырнадцати, Илона слышала это и в свой адрес, хотя была – ни сном, ни духом. Мать, видимо, просто повторяла заклинание, которое слышала от своей матери, а та – от своей.
И вдруг ей стало страшно.
То, что произошло между ней и Буревым, Илона не воспринимала как действие, направленное на создание ребенка. Это было другое, совсем другое! Нечто символическое, вроде тайного обряда венчания, после которого двое принадлежат друг другу, что ли…