Единственные

Трускиновская Далия Мейеровна

И еще – попытаться понять, почему обычно спокойная Варвара Павловна вдруг так закричала. Для чего ей с неуправляемой яростью вступаться за комбата, даже если «это было»? Эти стихи – про события невероятной давности, Варвара Павловна ушла воевать, кажется, в сорок втором, сейчас семьдесят шестой. Комбат, комбат… Бекасов?..

С главным редактором Илона сталкивалась очень редко – разве что в коридоре, да пару раз ее посылали отнести ему полосу. Высокий, с основательными залысинами, с тихим голосом, но голос такой, что ни у кого не возникает

желания противоречить. Его побаивались. Он вроде бы действительно был на войне комбатом. И Варвара Павловна входила к нему в кабинет, как к себе домой, для нее Бекасов всегда откладывал неотложные дела.

Так это он, выходит, застрелил двух дезертиров? Бекасов? Быть такого не может!..

И разве это повод, чтобы так заорать?

Сильно озадаченная поведением Варвары Павловны, Илона одновременно следила по оригиналу за материалом, который по гранкам читала вслух Регина, проговаривала в голове стихотворение и еще думала: не была ли Варвара Павловна в то военное время просто влюблена в Бекасова? Аргумент был пуленепробиваемый: если бы кто-то в чем-то нехорошем обвинил Буревого, Илона точно так же заорала бы.

Это действительно была находка – после пятнадцати строк относительного спокойствия все напряжение, скопившееся в стихотворении, выплеснуть в шестнадцатой. Но это могло получиться случайно и раз в жизни у Варвары Павловны – или же не случайно у более опытной, чем Илона, актрисы.

Илона сделала все так, как Варвара Павловна, и, выкрикнув последнюю строчку, осталась стоять, растопырив руки и не зная, что с собой делать дальше.

– Ну, это что еще за истерика? – спросил Буревой.

Он прочитал стихотворение сам, очень хорошо прочитал, Илоне осталось только скопировать все, включая паузы – до десятой доли секунды.

– Ну, вроде ничего, – наконец похвалил Буревой.

И ей пришлось повторять стихотворение еще шесть раз – пока поэтическая композиция, в которой участвовали четверо студийцев, не обрела черты чего-то более или менее цельного.

Буревой записал последний вариант на диктофон и потом наскоро его проанализировал. Все огрехи были, как на ладони. Но ему и в голову не пришло отдать наконец «Спутник» Илоне.

– На сегодня хватит, – объявил Буревой. – Собираемся послезавтра. Девочкам приготовить белые блузки, мальчикам – белые рубашки.

На отчетном концерте «Аншлаг» должен был иметь максимально благопристойный вид.

Возвращаясь домой, Илона сперва решила уходить из «Аншлага» – ведь ясно же было, что читает она плохо и просто не понимает, чего от нее добивается Буревой. Потом сама себя одернула – нельзя уходить до концерта и подводить коллектив. Потом постановила – нужно дожить до «Большеротой» со вторым составом, сыграть Мэгги так, чтобы все разинули рты, и уходить победительницей!

Дома все было по-прежнему – мать резала газеты и смотрела телевизор.

Если бы Илона видела, как мать оживает, приходя на работу, и как угасает, уходя с работы, она догадалась бы сравнить

ее состояние со своим собственным до и после репетиции. Все-таки они были – мать и дочь, одна кровь, а это сказывается, даже когда сам не желаешь. Но в двадцать один год способностей к анализу мало, а Яр, которому Илона доверяла, сказал однажды:

– Оставь ее в покое. Она сама на себе поставила крест, сама себя загнала в яму, и из этой ямы ее может вытащить только мужчина.

– Какой мужчина?!

Мысль о матери-невесте, матери-любовнице, матери-просто-соблазнительнице, у Илоны в голове совсем не укладывалась.

А потом, после отчетного концерта, вдруг настало лето. Вдруг началась жара, вдруг зацвело все разом. И на третьей после концерта репетиции, когда уже прочитали и разобрали по косточкам первый акт «Притворщиков», Буревой объявил, что всех распускает до конца августа. У него киносъемки!

Правда, на прощание он всех девочек перецеловал, а Лену – так даже, балуясь, всерьез.

Без «Аншлага» жизнь стала так тосклива, что хоть из дому не выходи, а бессмысленно торчи перед телеэкраном. Если бы не работа – Илона бы и торчала. Но лето – пора отпусков, скверная для корректуры пора, когда всем и всех приходится подменять и замещать. Только один человек был в состоянии составить график выходов с учетом всех замен и подмен – Жанна. Даже Варвара Павловна путалась в этих сложных маневрах. Она решила работать каждый день, а отпуск взять в октябре и уехать в санаторий.

Но работа – пять дней в неделю. А в выходные что делать?

Как-то так получилось, что с одноклассницами Илоне было не по пути. Она сохранила несколько подружек из бывших однокурсниц, но у них в июне была сессия, а в июле – практика, вожатыми в пионерских лагерях. Девочки из «Аншлага» в общем-то были подружками, но выходные не совпадали – корректура была свободна в среду и в субботу, а Вероника, например, как раз в субботу была занята – она работала в библиотеке. Правда, занята только половину дня, но все же – на речку уже не выберешься.

Скучное получилось лето. Разве что Ромка заманивал к себе на дачу, и Илона ездила туда с Асей и ее детишками. Но детишки были обременительны – Илона и не подозревала, что два пацаненка могут галдеть, как целый цыганский табор.

И она все чаще задумывалась о своем будущем.

Однокурсницы сражались за дипломы – хоть какая, а цель. Соседка Галочка жила ради своих Толика и Максимки, Толик жил ради своих Галочки и Максимки. Ну, повезло людям, хотя Илона не понимала Галочкиного восторга по поводу десяти рулонов туалетной бумаги; не все ли равно, чем подтираться, а Галочка гордилась тем, что отмыла и отчистила туалет до блеска, с первой зарплаты купила новый бачок, а теперь еще и настоящая туалетная бумага. Для Илоны все еще не настала пора вить гнездо, хотя иногда такое желание просыпалось – и она с получки приносила домой то огромную чугунную сковородку с крышкой, то резиновый половичок.