Единственно верный
Шрифт:
Шани пришел в себя от боли в вывернутых суставах. Некоторое время он не открывал глаз, прислушиваясь к себе и окружающему миру. В голове шумело, затылок гудел и раскалывался, и тошнило так, словно он плыл по штормовому морю. Море волнуется раз… Море волнуется два… Судя по звукам — металлический звон перебираемых инструментов, шаги, скрип веревок — он находился в допросной инквизиции и висел на дыбе.
Открыв глаза, Шани первым делом увидел Коваша, сосредоточенно копавшегося среди пыточного инструментария. Вот, значит, как…
— Смотри-ка, ожил, — на месте допросника обнаружился государь Луш собственной персоной, замотанный в тряпье так, что глаза едва торчали. — Что там для начала по протоколу? Ногти повырывать?
— Никак нет, — прогудел Коваш, глядя на государя более чем неприязненно. — По протоколу сперва надо дыбу растянуть до первой степени устрашения пытуемого. А вообще, сир, по протоколу сперва надо вопросы задавать, и только потом, при явном упорстве пытуемого, тянуть…
— Развелось крючкотворов, — презрительно хмыкнул Луш и обратился уже к Шани. — Не боишься?
— Только мертвый не боится смерти, — произнес Шани, невольно процитировав старинную земную песенку. Да, ему будет очень больно, однако сдаваться он не собирался и уж тем более — как-то оговаривать себя. Сейчас бы таблетку земного аппитума, который блокирует боль, и организм перестает ее воспринимать — но аппитум хранился в сейфе Шани, в аптечке, выданной Гармонией ссыльному подростку, и давным-давно был просрочен; что ж, придется как-нибудь обойтись без него, тем более, что он не испытывал того отвратительного парализующего страха, почти первобытного ужаса, который мгновенно превращал в кисель сильных и стойких людей.
— Философствуешь, — утвердительно промолвил Луш. — Что мне в тебе всегда нравилось, так это хладнокровие. Слышь, ты, — обратился он к заплечных дел мастеру, — крути давай.
Коваш нахмурился.
— Не по протоколу, сир. Нельзя.
— Да уж, наплодил ты крючкотворов, — произнес государь. — Как знал, что на дыбе и закончишь… Ладно. Тогда первый вопрос. Когда и как ты вошел в преступный сговор с ведьмой Диной Картуш, предал Заступника и государя и решил наслать мор на страну?
Выходит, он знает настоящее имя Дины — наверняка служба безопасности рыла землю носом. Должно быть, такая и была ему нужна: имеющая предосудительное прошлое и согласная на все ради реализации мечты. И уже не ее беда, что мечта умерла, едва появившись на свет…
— Я не входил ни с кем в сговоры, — ответил Шани, — и не совершал ничего противного земному и небесному правосудию.
Луш кивнул — он прекрасно ожидал именно этого.
— Ну что, вопрос задан, а еретик упорствует в ереси. Настырный попался, — сказал он и обернулся к Ковашу: — Крути уже.
Коваш подошел к Шани, проверил, насколько крепко затянуты веревки и шепнул на ухо:
— Не бойтесь, ваша бдительность. Больно не будет.
Но больно все-таки было.
Вокруг и в нем была тьма. Не жестокая, насколько может быть жесток окончательный финал, вовсе нет — мягкая и теплая, убаюкивающая. Хотелось полностью в ней раствориться и перестать быть собой, но Шани знал, что сугубо внешние силы ему этого не позволят.
— Ваша бдительность… Ваша бдительность…
Вот, пожалуйста…
Голос доносился будто бы из-под воды, гулко гудя в ушах и раскатываясь тяжелыми каплями. Да, это Коваш, и он зовет своего бывшего начальника.
— Ваша бдительность, очнитесь!
Отвратительный, выворачивающий наизнанку запах нюхательной соли окончательно привел Шани в себя. Он открыл глаза: высоко-высоко над ним плавал потолок допросной и чуть ниже маячила перепуганная физиономия Коваша. Если бы не дикая разламывающая боль по всему телу, то Шани, пожалуй, рассмеялся бы: настолько непривычен был вид встревоженного мастера заплечных дел.
— Простите, ваша бдительность, — и в поле зрения появилась рука Коваша с резко пахнущим флаконом. — Я уж старался, старался потише…
Шани прислушался к себе, повел левым плечом и обнаружил, что оно плотно перевязано. Коваш виновато вздохнул.
— Сам не знал, что так получится, ваша бдительность… Вы лежите, не шевелитесь, — он посмотрел куда-то в сторону и прошептал: — Там девушку привезли со строительства.
Шани ощутил внезапный странный холод в груди.
— Где она?
— В камере, — отвечал Коваш. На его привычно угрюмом лице неожиданно промелькнуло что-то вроде жалости. — Она заразная, уже кровью плакать начала. Государь к ней пошел.
Вот и все, с какой-то внутренней горькой опустошенностью подумал Шани. В памяти мелькнул тот миг, когда Дина подошла к нему в зале заседаний: невероятно красивая и столь же неописуемо энергичная — в ней словно горел тихий, но ровный огонь… Усилием воли Шани оборвал воспоминание: действительно все кончено, а тоской делу не поможешь, и лучше сохранить ее в памяти прекрасной, чем представлять, каково ей теперь, на пороге смерти, когда дышать почти невозможно, а по щекам струятся алые слезы.
— Помоги мне сесть, — попросил Шани. Коваш со всей возможной осторожностью усадил его на лежанке; сморщившись от боли, Шани дотронулся до вывихнутого плеча и негромко выругался.
— Ничего, ваша бдительность, ничего, — успокаивающе заговорил Коваш. Он и не скрывал, что патрон, пусть и бывший, пусть и в двух шагах от костра, для него был важнее, чем приказы государя и выбитые показания. — Я смазал лапницей, сейчас полегче станет.
— Я говорил что-нибудь? — поинтересовался Шани. Коваш радостно улыбнулся, обнажив железные зубы.